к тебе за барьер, за черту.
Ты ягоды брал губами
движением поцелуя
и пробегала улыбка
по молодому рту…
Тогда я еще не знала,
что провожаю – в дорогу,
что крепко сожмешь билет свой
последним усильем руки,
что мир за больничной решеткой
отодвинется, дрогнув,
и пойдут по палатам
в белом проводники.
«Мудрил, разгадывая замок…»
Мудрил, разгадывая замок,
пальцы ломал мальчик.
А когда уже и дышать не мог —
открылся ларчик.
Открылся путь прямой, как закон
вечный.
И душу тронуло, как сквозняком
свечку.
И крышка захлопнулась и сотрясла
землю с краю,
откуда тянулась сосна, росла
к раю…
«Подожди меня, милый, я – скоро!..»
Подожди меня, милый, я – скоро!
Год ли, век ли, – одну только жизнь.
На опушке небесного бора
посиди и меня подожди.
Так когда-то ты ждал терпеливо,
если я по утрам для красы
ленту синюю с редким отливом
заплетала в поток косы.
Посмотри как тогда, без укора,
на капризы кружений моих.
Только изредка кликни: «Ты скоро?!»
Скоро, милый, одну только жизнь!
«Не ходи, дурачок…»
Не ходи, дурачок,
заведет эта тропка!
Вот под левым плечом
капля – божья коровка.
Укажи ей перстом
в поднебесные кущи,
где, версту за верстой,
воздух чище и гуще.
Осень в листьях шуршит,
засыпая, как дети;
отлетевшей души
мир твоей не заметит,
потому, что в лесу
между небом и тропкой
прилепилась к листу
снизу – божья коровка.
«А когда актёры умирают…»
А когда актёры умирают,
то для них закрыты двери рая.
Утешенье малое есть, правда,
что для них закрыты двери ада.
Есть конец у жизни и у сказки.
Опадают и цветы, и маски.
Опадают золотые речи.
Остается голый человечек. 
