Наталья Нечаева – Скинхед (страница 22)
– Чувств лишилась, – ехидно прищурилась Алка. – Аристократка! Пусть полежит, отдохнет! Пошли!
Ваня обошел лежащую старуху бочком, а Алка – так просто перешагнула.
– Может, врача? – спросил Ваня уже с площадки.
– Обойдется, – хмыкнула Алка, – она у нас живучая! Папахен говорит, что бабаня всех нас переживет и похоронит!
Подруга тащила его в бар оттопыриться и снять стресс коктейльчиком, но Ване уже надо было забирать Катюшку из гостей, и они распрощались.
Алки не было три дня. Потом она появилась, сбежав с уроков, и рассказала, что дома творится полный ужас. Бабка все доложила предкам, когда очухалась, и теперь Аллу никуда не выпускают, а в школу ее привозит и увозит отцовский шофер.
– Имей в виду, – шепнула девушка, прижавшись к нему грудью и запуская пальцы под ремень, – бабка требует от отца, чтоб он к твоей матери сходил. Типа, поговорить. Папахен вообще озверел, орет, что отправит меня в закрытый пансион за границу. А я сказала, что если они будут меня доставать, то я вообще из дому сбегу к тебе жить и выйду замуж. Они реально струхнули! Знаешь, чего я у них выторговала? – Алка счастливо засмеялась. – Машину! Но за это я должна тебя бросить! Прикольно, да?
– Согласилась?
– А то! За тачку-то и дурак согласится.
– Чего тогда пришла? – озлился Ваня, выбрасывая Алкину руку из собственных штанов.
– Ты чё, офонарел? – Подружка наклонила Ванину голову и куснула его за ухо. – Тачка – это же круто! Где хочешь остановился и трахайся! А чтоб они совсем успокоились, я им вместо тебя кого-нибудь другого покажу – типа, новый бойфренд.
– Кого? – оторопел Ваня, плохо успевая за стремительной мыслью подружки.
– Да хоть Рима, – отмахнулась Алка. – Или нет. Лучше – Костыля! Папахен, как его свастики и молнии увидит, со страха в штаны наделает. Прямо в парадный мундир! Сами будут просить, чтоб я к тебе вернулась! Скажут: такой мальчик хороший был, на кого променяла?
В семейных интригах Ваня был не мастак. В их доме ничего такого не случалось. Даже когда отчим был жив, все скандалы происходили в открытую, никто никаких камней за пазухой не носил. Ваня люто ненавидел отчима, отчим презирал и гнобил пасынка. Только мать металась между ними, как сама говорила, между двух огней, мучаясь и плача. Ване ее жалко не было. Чего жалеть? Кто ее просил за отчима выходить? Эх, если б не Катька, Ваня с отчимом давно бы разобрался, не дожидаясь, пока кто-то другой его кокнет. В том, что отчим умер не своей смертью, Ваня был уверен. Такие уроды просто так в аварии не попадают.
– Делай что хочешь, – сказал он Алке.
– Ну ты тогда с Костылем поговори, – прижалась к нему подружка. – А то к нему подойду, и он не так истолкует.
– Поговорю, – пообещал Ваня.
И поговорил. Костыль выслушал, ухмыльнулся, кивнул. А через несколько дней Ваня засек их с Алкой выходящими из чулана в организации. Вид у Костыля был чумной и мутный, а на Алке оказалась смазана вся косметика.
Вот тогда Ваня с ней и перестал разговаривать, потому что все понял. Костыль тоже понял, что Ваня понял. Подошел к нему, обнял за плечи:
– Брат, нам, солдатам расовой войны, не пристало из-за баб ссориться. Баба другом быть не может, с ней на акцию не пойдешь, она свою грудь под нож чурбана не подставит, разве что под его грязную руку! – Костыль гнусно осклабился. – И потом, за один раз от нее не убудет. А второй раз я сам не потяну, она у тебя бешеная. В натуре, вообще не догоняю – как ты с ней столько времени и еще живой? Я бы уже копыта откинул!
Ваня спорить не стал. Чего спорить, если Костыль кругом прав? И насчет дружбы, и насчет Алкиной ненасытности. Но Костылева оценка его, Ваниных, мужских качеств, ясно, польстила.
– Давай пять, брат! – протянул руку Костыль.
– Держи, брат, – пожал протянутую ладонь Ваня. Честно говоря, внутри что-то свербило, когда он вспоминал про Алку и Костыля, но Ваня приказал себе об этом забыть. Все равно думать на такие сложные темы у него получалось не очень. Мысли скакали, прятались по закоулкам, никак не соединяясь в одну стройную цепочку. То выплывало начало, то конец, а то вдруг середина. А вот чтобы вместе, когда все ясно и просто, как говорится, логически – никак. Да еще свои, местные девчонки, крутившиеся в организации, узнав, что у Вани с Алкой – все, просто наперебой принялись на Ване виснуть. Видно, восторгами о его мужской неутомимости подружка делилась охотно.
А потом нарисовалась и она сама. Тогда, в институте. И они первый раз сделали это в общественном туалете. И все понеслось по-новой.
– Ну что, капитан... – Стыров тяжело поиграл желваками. – Откуда у нас такой неконтролируемый всплеск? За неделю – два случая! Кто?
– Я не ясновидящий, – нахмурился Трефилов. – Сами знаете, сколько мелких группок по городу шляется. Три, пять человек. Как их контролировать? Даже из наших никто не знает, чья это работа.
– Вот что я тебе скажу, Путятя, – полковник взглянул на подчиненного с нескрываемой ехидцей, – любое пугало хорошо только тогда, когда управляемо. Не боишься, что наше пугало оживет, да и на нас с тобой кинется?
– Не боюсь, – ухмыльнулся Трефилов. – Наживка по самый желудок проглочена, а удилище в наших руках.
– Товарищ полковник, Москва на первой, – доложила секретарь.
Стыров поздоровался, некоторое время слушал журчащую густым басом трубку.
– Неужели настоящий погром? – удивленно покачал головой он. – Совсем рядом со столицей! Ну а милиция-то куда смотрит? Что? Явились через два часа, когда все закончилось? Даже так? И сам погром ровно два часа длился? Надо же, какое совпадение... Как это – выборочно? Знали адреса проживания всех армян? Даже не зарегистрированных? По ним и шли? Да где ж они их взяли? Неужели в милиции «крот» завелся? Постойте, припоминаю, где-то такое уже было... Нуда! В Сумгаите! Охо-хо... Беда... Нет, не волнуйтесь, у себя мы такого не допустим. Конечно, прямо сейчас и распоряжусь!
Положил трубку, довольно уставился на Трефилова:
– Слыхал? Вот столица отличилась! Это тебе не два наших инцидента.
– Если я правильно понял, у нас нечто подобное должно было состояться в субботу?
– Правильно понял. Опять столица дорогу перешла! Но нам же для большого брата не жалко, так? Значит, мы наоборот развернем непримиримую войну. Когда уже прокуратура дело этого Баязитова в суд передаст? Чего тянут?
– Да там врачи кобенятся, говорят, слаб очень.
– Слаб не слаб – какая разница? Накачаем перед судом, чтоб как огурчик был, а там пусть подыхает, не жалко. Нам сейчас глотку правозащитникам заткнуть надо. Эх, досада, высшей меры нет. Расстреляли бы этого ублюдка, нам бы весь мир рукоплескал, а то воняют, что мы фашистов, как карасей, разводим.
– Вы прямо как Пушкин, тащ полковник, – хмыкнул Трефилов.
– В смысле? – насторожился Стыров. – Стихами, что ли, говорю?
– Да нет, он в одном из писем сказал, типа, что презирает свое отечество с ног до головы, но ему неприятно, если иностранцы разделяют такие мысли.
– Знаешь что, пушкинист, – улыбнулся Стыров, – ты эти слова почаще своим подопечным цитируй. Хотя бы тем, кто знает, кто такой Пушкин. Что у нас с атрибутикой?
– Все есть. Книги, нашивки, наклейки.
– А вот это ты видал? – Стыров протянул листок, распечатанный из Интернета, на котором чернело фото нарукавной нашивки «GIVE RACISM THE BOOT». – Смотри, любой может заказать. Сто тридцать рэ за штуку.
– Дай расизму пинка? Интересно! А что Петренко говорит?
– Он не говорит, он выполняет. Продавца уже нашли. Вот адрес. Пошли ребят, чтобы скупили все и еще закажи штук двести. Нет, лучше триста. Нам скоро все это очень пригодится.
– Значит, начинаем новый этап? – обрадовался Трефилов. – Отлично! А то скука смертная!
Какая огромная, оказывается, у нее квартира! Валентина шатается из угла в угол, подбирая с пола невидимые соринки. Бимка, тихонько поскуливая, телепается за ней. Господи, как все изменилось, и как быстро! Еще месяц назад они друг об друга стукались! Катюшка вечно приводила кого-нибудь из подружек, девчонки весело хохотали или баловались вот тут, в большой комнате, на ковре. Ванечка вечно их щипал и шлепал, чтоб не приставали с глупыми вопросами. Бимка носился как оглашенный и тявкал как самый счастливый из псов. Валентина, устав от шума и гама, частенько прикрикивала на детей, чтоб угомонились.
А сейчас...
– Бимка, хоть ты погавкай, чтоб не как на кладбище, – просит она. – Ни Катюшки, ни Ванечки, одни мы с тобой...
Как так вышло? Почему? Разве многого она от жизни хотела? Самую ведь малость – чтоб дом был, как у всех, чтоб муж, дети. Она и замуж-то за Романа пошла от безысходности и бедности. А еще из страха, что без мужика в доме сына не поднимет. Конечно, к Роману никакой любви не было, во всяком случае, рядом с Аликом он и не стоял. Но от судьбы не уйдешь. Роману уже за то благодарность, что Алика ждать перестала. Или просто время прошло? Семь лет все-таки, срок..
Намучались они с Ванечкой, не приведи господь! Родственники из деревни ничем помочь не могли, а она, после того как в ее лаборатории перестали платить зарплату, совсем без работы осталась. Сначала мыла спортзалы в трех школах, потом повезло, стала химию в старших классах вести. И вела бы дальше, была бы учительницей, да тут старый знакомый фирму свою открыл, деньги хорошие обещал. Она, дура, и клюнула. И даже пару раз успела ту обещанную зарплату получить. Деньги были просто огромные! Новый диван тогда купили, холодильник, машинку стиральную, из коммуналки в однушку переехали. Тут фирму и прикрыли. Хозяин за границу сбежал. А всех работников чуть ли не год по всяким прокуратурам таскали. Ох, как Валентина боялась, что ее посадят! Как же тогда Ванечка? За Романа тогда ухватилась как за спасение...