Наталья Мелёхина – Железные люди (страница 27)
Сбылись надежды отца Константина – преемник у него появился. В большом селе Пожарища уцелел храм. В советские времена там работал маслозавод, и поэтому церковь Покрова Богородицы дожила и до наших дней. Три года назад всем миром ее восстановили, освятили. К удивлению отца Димитрия, старые прихожане в округе почти все оказались крещеными, но почему-то носили очень уж редкие имена.
На поминках у бабушки Параси долго перечисляли: тётку Маневу записали Даздрапермой, а тётку Виринею – Гертрудой, деда Авдикия – Владленом, деда Гервасия – Эрленом, деда Иасия – Cиленом… Впрочем, идейно правильные имена среди сельчан так и не прижились, оставшись только на бумаге. «Наши имена из Чудинова, вот и чудные», – шутили местные жители, когда приезжие удивлялись здешней ономастике.
– А из правления-то колхоза кто был на похоронах у Параси? – спросила престарелая Евлафия Сергеевна, почти ровесница покойной. На похороны к подруге она не попала, так как в то время лечилась в глазной больнице.
– Нет, тетка Евлафья, никого не было, венок лишь прислали от профсоюза, – поджав губы, пояснила Нина Ивановна, дочь Параси.
– Вот так вот всю жизнь отработаешь, как бабуля, а на похороны пришлют три пластмассовых цветка, – хмыкнула молодая доярка Наталия, внучка Параси.
– Так нонешнему руководству тока бы деньги, – утешила Евлафья Сергеевна. – В наше время не за деньги работали.
– Да и где оно, наше руководство? В Москве сидит, наверное, и коров-то ни разу в жизни не видало, – поддержал тему Иван, внук Параси, известный на весь район искусный тракторист и большой любитель потолковать о политике. – Как тогда, так и сейчас: всё за нас решают в Белокаменной. И какие имена носить, и скока денег нам платить… Ничего не меняется. Продали нас Москве, а Москва – Америке продалась.
– А председатель нашей Парасе и в ножки кланялся, – ни с того ни с сего вставил свои пять копеек дед Иасим.
– Как это? – удивилась Наталия.
– Шутишь, дед, – махнул рукой на него Панко.
– Ничего не шучу. Всё всерьез.
– Разве что Зелёный, Николай Иванович, лишку выпил да в ноги матери с перепою бухнулся, – не поверил упрямый Панко.
– Да сиди! – отмахнулся дед Иасим, как от назойливой мухи. – Какой тебе Николай Иванович! В девяностые это было, старый-то председатель к тому времени уж помер давно… В ножки кланялся Полиевкт Ильич, который нас москвичам продал.
– Кланялся, кланялся, сама видала, глаза-то у меня тогда зоркие ишшо были, – закивала головой Евлафия Сергеевна.
– Вырубили у нас свет в колхозе за долги. А нонешние доярки, чай, не мы! Нет у них привычки руками доить, – продолжил рассказ дед Иасим, будто его и не перебивали.
– Да что ты, дедушка! У нас вон на «шестисотнике»[15] – шестьсот голов стоит, куда там руками! – хмыкнула Наталия, немного обидевшись за молодое поколение.
– Цыть! – пригрозил дочери пальцем Панко, уже изрядно принявший на грудь. – Вперед деда не лезь – пусть расскажет, как бабке твоей председатель кланялся!
– Так вот свет, говорю, вырубили, дойку-то электрическую не включить, – вновь заговорил дед Иасий. – И ведь и верно – шестьсот голов! Шутка ли! Бабы с ног валились, но подоить не успевали. Коровы орут на всю деревню, молоко вымя подпирает. Ну чисто светопреставление! Бригадирша Олёна и побежала по домам нас, старую гвардию, созывать. Все мы и вышли на большие помочи[16] – коров доить: Парася, Евлафия, Тонька, все пензионеры… Даже и я коров за титьки подергал. – Дед Иасий явно хотел отпустить солёную парнечью шуточку, но, оглянувшись на молодого батюшку, застыдился. – Долго доили-то. Сильно руки потом болели. Ну и Олёна в благодарность налила нам всем молока. Мы-то под молоко принесли бутылки с-под лимонада, а Парася бидончик. Зимой дело было. Тихая такая ночь, светлая. И без электричества светло как днем в деревне. Идем домой по дороге. Глядь! «Нива» председательская! А мы с молоком! Накажут за воровство и нас, и Олёне попадет. Тогда ведь даже охрану на ферму нанимали, чтобы посыпку да молоко не тырили. Все ведь после дойки таскали тайком при советской власти, это при демократах в родном колхозе и молока не возьми! Ну мы-то, кто с бутылками был, в кювет, в сугроб, и сиганули. Да смешно-то нам эдак сделалось – ни дать ни взять, как ребятишкам. Что стар, что мал – все без ума! Ну а Парасе куда с бидоном? Разольёт молоко. Да и ноги у нее уж до того больные были, как у всех баб-доярок, до того опухлые, что те бревна! Не успела она спрятаться. Мы сидим в сугробе, снегом давимся, чтоб не хохотать, а Парася посреди дороги застыла как вкопанная, даже на обочину не отвернула со страху-то. «Нива» останавливается, председатель выходит, спрашивает: «Ты что это, тетка Парася, дорогу не уступаешь? Откуда идёшь, такая заполошная?» А она: «Так c фермы, Полиевкт Ильич, коров вот доили, света нет, так на помочи вышли». «А был с тобой кто?» – председатель допрашивает. Парася что те партизанка! С такой бабой хоть в разведку ходить. «Нет, – говорит, – Полиевкт Ильич, никого со мной не было». И твердо так стоит посреди дороги на «брёвнах» своих, а у самой бидон в руках так дрожит, что аж крышка брякает. Ну а мы не знаем, как и не хихикнуть-то в своем сугробе. Помолчал Полиевкт Ильич сколько-то, да в ноги ей и поклонился. Говорит: «Передай мой поклон тем, кого с тобой не было. В «Ниву» забирайся, домой отвезу. Да не дрожи так! Молоко-то прольешь!»
Стала она в «Ниву» садиться, и вот ведь – наша Парася! На прощанье гордо так рукой нам помахала! Будто президент на параде! Тут уж вылезли мы из кювета, давай от снега отряхиваться, да до того хохотали!
Закончил свой рассказ дед Иасий. Подивились все небывалому случаю, выпили за помин души, закусили, и потекли поминки своим чередом. Завершилось застолье затемно. Гости расходились поодиночке и семьями. Отец Димитрий заспешил домой: сегодня они с матушкой решили на ночь искупать сына-первенца у устья русской печи, чтоб здоровым рос и крепко спал по ночам.
Дом деревенского священника по традиции находился рядом с храмом. Отец Димитрий перестал загребать валенками снег, остановился на пригорке, оглянулся назад, на деревню, оставшуюся за спиной, и тут вспомнилось ему, как однажды летом на этом самом месте он повстречался с бабкой Парасей.
В храме тогда уже велись службы, но реставрация пока еще не завершилась полностью, и местные жители, кто чем мог, помогли в работах. Кроме того, оказалось, что еще в советские годы при ликвидации церкви многие семьи разобрали по домам и утаили от властей церковную утварь и иконы. И крестьяне потихоньку всё, что смогли сохранить, возвращали в храм. Подношение Евпраксии трудно было забыть.
В тот летний день отец Димитрий вот так же стоял на пригорке и вдруг увидел бабку Парасю. Согнувшись в три погибели и отчаянно пыхтя, она тащила на своей спине большой храмовый крест из внутреннего убранства – тот, перед которым ставят канонный столик. Основание креста было массивным деревянным, а навершие – будто из стальных кружев, выкованных в давние времена каким-то деревенским кузнецом, безвестным художником, чье имя кануло в Лету, как камень, брошенный мальчишкой в местную речку Отавку.
– Да неужто и крест сохранили?! – ахнул тогда отец Димитрий, от неожиданности даже забыв поздороваться с постоянной прихожанкой. Он поспешил навстречу Парасе, чтобы помочь пожилой женщине с ее ношей.
– Денечек добрый, батюшка! Сохранили, – ответила бабка. – Как не сохранить! Еще отец матери моей велел спрятать. Батюшка, да ты не помогай, то исть ты не мешай мне, не мешай! Я уж сама донесу! Я ить двужильная! Дай Богу послужить!
– Во славу Божью! – отпрянул молодой священник, понимая важность момента.
И так она и тащила крест до самой церкви, пыхтя и отдуваясь, как маленький толстоногий буксир, а отец Димитрий послушной овечкой плелся за бабулей следом…
Вот у этого самого креста и ставили сегодня свечи за покойную рабу Божью Евпраксию.
Отец Димитрий шумно вздохнул полной грудью и перекрестился на заснеженный храм. Он множество раз за день проходил мимо вверенной ему церкви, но так и не смог привыкнуть к ее величию. Вот и сейчас батюшка застыл, как заледенелый, обыденно, по привычке залюбовался.
Когда-то давным-давно вся деревенская община, в которой насчитывалась без малого тысяча жителей, собирала деньги на строительство храма. Но не в деньгах дело! Всякий крестьянин еще и почитал за великую честь босыми ногами месить глину для раствора, подавать кирпичи, корить бревна, да хотя бы просто убирать мусор за строителями. И спустя века казалось, будто церковь вся-вся – от фундамента до верха креста над главным куполом – была отлита из единого целикового замеса любви и веры.
Теперь в громадине храма, рассчитанного на тысячу прихожан, собиралось лишь несколько десятков последних христиан. И гулко звучал голос отца Димитрия под высоченными сводами, и отзывалось многоголосием эхо, так что казалось, что те, кто эту церковь строил, подпевают на литургиях своим потомкам.
За прошедший вьюжный день метель так много нанесла снега под самые стены, что волны сугробов со всех сторон омывали прочную кирпичную кладку и разбивались о нее подобно водам потопа. Храм будто вырастал из снежных заносов, возвышался каменной тушей над маленькой фигуркой отца Димитрия, над небрежно рассыпанными кубиками изб, и как-то разом канули в прошлое голоса гостей на поминках, будто захлебнулись в снегу и стёрлись все имена под белым покровом. Храм не касался земли, и подтягивался к небу, и крестами, как мачтами, протыкал кучевые облака, и плыл, плыл через время и пространство, правил путь на незримые для людей маяки.