Наталья Мелёхина – Железные люди (страница 16)
– Как, Рита, поживаешь?
– Спасибо, хорошо, – смутилась Ритка. – А вы?
– Рита, ты прости меня, – вместо ответа на вопрос выпалила Светлана Сергеевна. – Толя-то не приезжает домой совсем и не звонит почти. Как там живет, мы и не знаем.
– Наверное, все в порядке, раз не звонит, – предположила Рита. – Не женился?
– Какое там! – махнула рукой Светлана Сергеевна. – Изгулялся совсем! Рита, как сынок-то? Как Илюша?
– Растем помаленьку, – сдержанно ответила Рита. – Через два года нам в школу.
– Рита, я ведь видела все! Ты почто пять тысяч-то кинула в ящик? Это ведь я тебе в конверт доложила, к премии добавила! Побоялась, что от меня ты не возьмешь от обиды! Зачем так много подала?
– Дети потому что незрячие, а играют, как… как… как… – Ритка никак не могла найти подходящего слова.
– Как ангелы. Я репетицию перед концертом слушала: играют они, как ангелы небесные поют, – подсказала Светлана Сергеевна, но Ритка перебила ее, стараясь сдержать слезы:
– Да, вы умная, и слова вот хорошие говорить умеете. А я-то – дура! Слов не знаю. Ничего объяснить не могу! У меня сын без отца растет, а эти дети в интернате и вовсе без родителей живут…
– Рита, милая, и я о том же передумала, как детей этих услыхала! Я тебя очень прошу, ты снова возьми, не обижай уж меня, старую дуру! – и Светлана Сергеевна, неловко сунула пять тысяч рублей под тарелку с салатиком. – И в гости с Илюшей заходите, как в Первач приедете. Обязательно! Жду!
И она, чтоб не разрыдаться при народе, неловко обняла Риту, пока та не опомнилась, и резко встала, так что даже стул прогремел по паркету. Светлана Сергеевна процокала на каблучищах за председательский стол, где сидела вместе с другими руководителями. Ритка помолчала, подумала… И убрала новую пятитысячную к оставшейся купюре в конверт. Не для себя – для Илюшки, который до сих пор рос без отца, без бабушки, а с прошлой зимы остался без деда. Ей очень хотелось убежать в туалет и там заплакать, но она не успела.
– Рита, а потанцуй со мной! – Женька Самсонов, раскрасневшийся и вкусно пахнущий сигаретным дымом, настойчиво потянул ее за руку.
– Пошли! – пряча слезы за натянутой улыбкой, отозвалась она. И уже увереннее, веселее добавила: – Пошли!
В Знаменье колхозный автобус отправился ближе к полуночи. Все расселись на свои же места, и Ритка вновь оказалась с кузнецом дядей Толей рядом. Кто-то разговаривал, кто-то задремал, утомленный праздником. После концерта сельчане будто снова слушали оркестр, каждый у себя в памяти. Мелькали за окном поля, отведенные под пашни. В весеннем воздухе над парящей, ждущей зерна землей висела туманом неслышная непосвященным, не побывавшим на концерте «Надежды», одинокая саксофонная мелодия. Она звучала за кадром, как это бывает в саундтреках старых черно-белых фильмов. Это была мелодия о чем-то таком, что и вернуть невозможно, но и забыть нельзя. Правда, у каждого пассажира в колхозном автобусе она складывалась из собственных созвучий. Для кузнеца дяди Толи это была и не музыка даже, даже не саксофон, а ритм – ритм «Славянки». Он все еще выстукивал пальцами по колену что-то морскому военному маршу подобное.
– Дядь Толь, мне десять тысяч дали премию. Хватит на памятник-то? – напомнила Ритка.
– Не надо мне твоих денег, Рита, – ответил дядя Толя, улыбаясь не ей, а молодому моряку из своей памяти. – Я и так сварю… «тумбочку». – И он хохотнул, как мальчишка совсем.
– Почему не надо? Как не надо? – всполошилась Рита. – Я ведь не совсем нищая!
– Да при чем тут нищая! – вдруг рассердился дядя Толя. – Рита, за что твоего отца-то Адмиралом звали, знаешь?
– Нет, не знаю.
– Раньше-то в Знаменье к нам дорог не было. Только в броднях и можно было пройти. Пока трактора ДТ, гусеничники, колхоз не купил. И вот вернулся я из армии, на флоте служил. На корабле-то хорошо кормили – от пуза, я таких яств и не едал, каких на службе попробовал – мармелад, шоколад, вино сухое, тунец, скумбрия, палтус – рыбы всякой-превсякой! А дома в деревне снова – ячневая каша да капустные щи! Да еще с бражкой да с самогоном – за дембель выпивали всю неделю с дружками. И сделалась у меня язва желудка, а распутье, ни «Скорой» к нам проехать, ни меня к «Скорой» доставить. Вот совсем уж я от боли кончался! А трактора только привезли в мастерские. Стоят там, в заводской смазке, еще и не расконсервированные. Отец твой – самый искусный тракторист. Председатель ему говорит: «Саня, сможешь довезти до «Скорой», спасешь человека, так твой трактор будет! Любой из новых выберешь!» Так батя твой трактор этот новый за час расконсервировал и освоил – веришь ли, нет?! Был твой отец выпивши, как всегда. Мужикам говорит: «Мне бы только в колею попасть, а там довезу матроса! Не растрясу!» И наметили в колею трактор гусеницами, телегу прицепили, меня в нее на солому уложили, и ведь довез! Дошел по грязи до самой «Скорой», как ледокол! Спас меня отец твой. С тех пор Адмиралом его и прозвали. Адмирал бездорожья потому что. С матросом в телеге! – Он снова рассмеялся. – Так что сварю я памятник Сане, а деньги на сына лучше потрать. Глядишь, знатным трактористом вырастет, как дед. А даст Бог, так и моряком станет. Хорошо, Рита, в море, ой, хорошо!
– Спасибо, дядь Толь.
На «спасибо» кузнец ничего не ответил. Он уже не слышал Риткин голос не то за шумом волн, не то за ревом ледокола-гусеничника. Ритка отвернулась в темное окно, за которым теперь мелькали ёлки да осины, и слабым голосом зашептала:
День деревни
В возрасте сорока двух лет гитарист Игорь Рудин впервые в жизни оказался в деревне.
Он был петербуржец не столько по рождению, сколько по внутренней сути своей, и, наверное, никогда не покинул бы Город, если бы не заставили обстоятельства. В авторской географии Рудина окружающее пространство делилось на Петербург и остальные территории, именно так – на Город с большой буквы и какие-то другие города с маленькой. Сельская местность на этой внутренней карте и вовсе не была обозначена.
Рудин постоянно гастролировал: объездил всю Россию, побывал в Европе, США, Канаде и даже в Южной Корее. Его инструментальные композиции высоко ценили любители неформатной музыки. Игорь играл не рок и не джаз – нечто изысканное, хрупкое и абсолютно не поддающееся описанию в слове. Рудина не только не волновало, но даже радовало, что критики и музыкальные журналисты мучаются с определениями его стиля: гитарист считал, что если чью-то музыку можно описать с помощью обычной человеческой речи, то она сыграна зря. В его собственной музыкальной теории язык звуков не подлежал переводу на язык слов, потому что если можно сказать, то зачем играть?
Рудин не нажил «звездного» богатства, и его известность вряд ли могла считаться популярностью, но все же зарабатывал достаточно, чтобы ничем больше, кроме творчества, не заниматься. Частые гастроли в его авторской географии ничего не изменили. По-прежнему был Петербург и новосибирск, москва, мюнхен, нью-йорк и какие-то прочие. Потомок семьи, которая не покинула Петербург ни в 17-м, ни в 37-м, ни в блокаду, он генетически хранил верность Городу.
Воспоминания о некоторых гастрольных турах слились для Рудина в единую череду переездов от концертного зала до аэропорта, а оттуда до гостиницы.
Так однажды в неизвестном городе он проснулся в своем номере и вышел на балкон покурить. Внезапно он осознал, что понятия не имеет, где находится. Менеджер Аркадьич вчера перед отъездом из Новосибирска, кажется, говорил, куда они едут, но Игорь сильно устал после концерта, да к тому же изрядно выпил… Он не запомнил, ни как садились в поезд, ни как сходили с него… Помнил только, как кто-то за рукав ведет его к такси.
Пытаясь установить, где он, Рудин осмотрелся. Гостиница советской постройки – бетонный муравейник, расчлененный на одинаковые квадраты балконов и окон. Внизу – большой на вид город, составленный из таких же коробок. Густой туман ползет по широким улицам и проспектам. Игорю представилось, как множество одинаковых Рудиных выходят на балконы совершенно одинаковых гостиниц в совершенно одинаковых городах и разом закуривают – от их сигарет медленно расползается туманная завеса по многократно отраженному зеркальному миру.
Рудин вышел на улицу и прочитал на фасаде название гостиницы – «Центральная». Название улицы – проспект Ленина. Извинившись за глупость вопроса, Игорь спросил у случайного прохожего, какой это город.
– Барнаул, Российская Федерация, – выдохнул алкогольным перегаром небритый молодой мужик и сердобольно икнул вместо того, чтобы «экнуть». – Ик, тебя, бедолага, торкнуло! Хочешь, я и число с месяцем назвать могу?
Рудин был весьма признателен незнакомцу, потому что числа и месяца тоже не знал. Дата с тех пор так и осталась зачем-то в памяти – 12 сентября. Залитый туманом Барнаул, построенный петербургскими архитекторами и поэтому напоминающий Питер своими широкими прямыми проспектами. Год стёрся; некий город, похожий на Санкт-Петербург, и 12 сентября остались.
Этой весной Игорь вернулся с очередного неформат-фестиваля в Германии. И тут случилось страшное. Как-то на рассвете он проснулся в своей гулкой пустынной квартире от странного звука. «З-з-з-з!» – тревожно звенело все вокруг, так что казалось, вибрировали даже стены. Сначала Игорь решил, что это у соседей сработал какой-то чудовищно визжащий будильник. И тут слух пропал.