Наталья Мелёхина – Железные люди (страница 15)

Церемония награждения продолжилась, и Ритка мало-помалу успокоилась. Она еще раз заглянула в конверт, увидела две красные одинаковые ассигнации и развеселилась: теперь точно хватает, чтоб заплатить дяде Коле.

– Ну а теперь концерт, – закончив награждать, просто объявил Викентий Палыч. – Играют для нас сегодня ребятишки из школы-интерната для слепых и слабовидящих детей. Оркестр «Надежда» называется. Дирижер – Иванов Василий Иванович.

Председатель спустился со сцены в зал и занял свое место. Из-за кулис стали выходить дети с духовыми инструментами. Это были ребята разного возраста – по виду от десяти до семнадцати лет, мальчишки в костюмах при галстуках и девчонки в темно-синих платьях с отложными белыми воротничками. Для детей на сцене уже заранее были приготовлены стулья и пюпитры с нотами. Дирижер – невысокий пожилой мужчина тихо что-то командовал юным музыкантам. «Дедушка старенький совсем», – подумала Ритка.

Колхозники всматривались в лица артистов, пораженные тем, что вот эти красивые нарядные дети не видят их, зрителей, но свободно передвигаются по большой сцене.

Риткино жальчивое сердце защемило от сочувствия.

– Надо же, слепые, а не спотыкаются, – прошептала Ритка сидевшей рядом с ней Анютке. – Каждый к своему месту идет, как будто и знает куда.

– Наверное, в интернате учат их так специально, – зашептала в ответ Анюта.

– А ноты-то они как видят?

– Может, они на языке слепых написаны, – предположила Анюта.

– Жалко! – покачала головой Ритка.

– Мы поздравляем колхоз «Новый путь» с восьмидесятилетием! Без вас, тружеников села, нет ни молока, ни хлеба и земля – сирота. Спасибо, что сохранили колхоз, это были трудные восемьдесят лет, спасибо, что кормили нас в голодные годы войны, поднимали хозяйство в мирное время, выстояли в лихие девяностые. Мы сыграем для вас классические, джазовые и эстрадные композиции, а начнем со старинного русского марша «Привет музыкантам», – объявил дирижер, и тут Ритка поняла, что и он тоже слеп.

Дирижер говорил и смотрел в зал, но получалось, что смотрит он не на людей, а как бы поверх голов. Он не видел, кому адресовал свою речь. Но вот Василий Иванович взмахнул палочкой, и всё замерло вокруг, и в это мгновение Ритке показалось, будто дедушка-дирижёр стал намного выше ростом, спина его выпрямилась, осанка сделалась величественной, он словно помолодел на глазах, а музыканты его, наоборот, словно стали чуть старше.

Первый взмах палочки – и оркестр ударил так бодро и весело, что люди невольно заулыбались от неожиданности, а когда композиция подошла к концу, никто уже больше не вспоминал, что на сцене – слепые дети, и вообще, что на сцене – всего лишь дети, играющие под руководством старика инвалида. Это были просто музыканты, очень талантливые и удивительно сыгранные, без всяких скидок на болезни и возраст. На грохот аплодисментов Василий Иванович сдержанно раскланялся и объявил «Прощание славянки».

– Когда на флоте служил, так мы под этот марш в море уходили, – шепнул кузнец дядя Толя соседу по ряду.

Тот кивнул, но дядя Толя был уже не здесь, в зале, он был в далекой своей юности в городе Североморске, он стоял в черно-белой моряцкой форме в шеренге таких же, как он, молодых и бравых ребят, и соленый холодный ветер сплел ленты на его бескозырке не то в жгут, не то в косу. Ему хотелось расправить их за спиной, но надо было стоять, вытянувшись как струна. Тогда ему было смешно, что хочется девчоночьим жестом развязать ленточки, и он всеми силами старался не улыбнуться… Но это там, в юности, улыбаться в строю запрещал устав, а здесь, в старости, в районном ДК, дядя Толя расплылся в широкой улыбке. Он неумело отбивал такт марша по колену загрубевшими, закопченными пальцами кузнеца.

Отыграв еще несколько маршей, оркестр стал исполнять мелодии из кинофильмов. Под «Смуглянку» Ритка тихо напевала: «Раскудрявый клён зелёный, лист резной, я влюблённый и смущённый пред тобой. Клен зелёный, да клён кудрявый, да раскудрявый резной». Это была любимая песня ее отца. Ей вспоминалось, как сидела она, трехлетняя девчушка, на плечах у папки. Он нес ее из детского сада по цветущей, утопающей в сирени улице Знаменья и пританцовывал, потому что был навеселе, и напевал эту всем знакомую мелодию про смуглянку из партизанского отряда. И даже запах сирени вспомнился Ритке, и позабытый голос отца зазвучал в ушах, донесся эхом из невозвратного детства.

– Недавно прошел матч «Спартак» против ЦСКА. Всем разочарованным этой игрой посвящаем мы следующую композицию, – пошутил Василий Иванович, и, к всеобщему удивлению, духовой оркестр вдруг стал исполнять регги – песню группы «Чайф» со всем известным припевом: «Аргентина – Ямайка, пять-ноль».

«Правильно, – думал Женька Самсонов, самый главный деревенский болельщик. – С нашими футболистами только такие песни и петь». Он подумал, что вот уже очень скоро за деревней просохнет футбольное поле и снова можно будет гонять мяч с деревенскими пацанами, тем более что закадычный друг Виталька Петров этой весной тоже вернется из армии и займет свое законное место вратаря. Девчонки придут поболеть, и будут переживать, и подкалывать, и давать советы… Жаль, конечно, для футбола летом времени мало: то посевная, то силосование… «А вот для девчонок время всегда найдем», – про себя усмехнулся Женька. Оркестр сыграл еще пару композиций, посвященных спорту, и под «Трус не играет в хоккей» Женька Самсонов наконец-то забыл горечь поражений. Затем началась часть концерта, составленная из старых рок-н-ролльных и джазовых хитов. Под битловскую песню «Michelle» ветврач Александр Семёнович неожиданно почувствовал во рту приятный вкус сигарет, хотя курить бросил уже очень много лет назад. Вспомнились студенческие годы. Сельскохозяйственная академия. Как собирались тогда в общаге послушать запрещенную музыку, обсудить книжки, передаваемые тайно от товарища к товарищу. Вспомнилось, как за ночь «проглотил» «Архипелаг ГУЛАГ», как читал переписанные от руки стихи Гумилева. И разговоры до утра, и споры, и дешевое вино… «Как поколению моему повезло! Жили ведь в такое хорошее время! Все тогда настоящее было: артисты, книги, вино – все без подделок», – с грустью подумалось ему. Он смотрел на юных музыкантов на сцене и думал: в какое время им предстоит жить? Спустя годы, став взрослыми, что они вспомнят о своем детстве и юности?

– Мы завершаем все свои концерты одной и той же композицией – «Гимном России». Попрошу всех встать, – объявил Василий Иванович.

Зал поднялся, однако старые доярки и трактористы уже через несколько секунд вновь сели на свои места. Почти у каждого крестьянина от тяжелой работы, от варикозного расширения вен под старость ноги становились распухшими, будто тумбы, и устоять на них весь гимн для стариков было непосильной задачей.

Но вот стихли последние аккорды. Зал обрушил на музыкантов грохот аплодисментов. Оркестр долго не отпускали со сцены, и ребятам пришлось сыграть на бис еще пару маршей. Когда наконец детей и дирижера проводили овациями, на сцену вновь поднялся Викентий Палыч.

– Дорогие друзья, – обратился он к колхозникам. – Еще до концерта я побеседовал с дирижером, с Василием Ивановичем. Оказывается, оркестр «Надежда» находится в тяжелом материальном положении. Ребята играют на очень старых инструментах, а новые приобрести из областного бюджета им не обещают. По этому поводу у меня есть предложение: каждый из здесь сидящих получил сегодня премию. Давайте из этих денег скинемся ребятишкам. Ящик для пожертвований у выхода из зала. А теперь, пожалуйста, идем все в ресторан «Тройка» на юбилейный банкет.

Колхозники потянулись на выход. У дверей уже поставили картонный ящик для пожертвований. Что-то такое произошло после концерта, под звучание маршей, блюзов, гимнов деньги перестали быть просто деньгами, сменилась сама суть их и предназначение. Банкноты, заработанные самым тяжелым трудом – трудом на земле, теперь были чем-то чистым и неоскверненным наподобие бескровной жертвы.

Летели в ящик деньги кузнеца дяди Толи, словно подхваченные морским ветром ленты бескозырки. Упали ассигнации от Женьки Самсонова, будто он ими гол за Россию на чемпионате мира забил. Мягко, как рукопись со стихами, легли банкноты Александра Семеновича. Крестьяне кидали в ящик свою благодарность, а вместе с нею свои мечты – об огненных красавицах курах, об отдыхе на море, о такой жизни, где не будут болеть дети, где сельчан станут уважать, словно они звезды спорта или эстрады. Ритка, как и все, открыла свой конверт: там по-прежнему лежало две новеньких пятитысячных – никакого обмана зрения! На мгновение она заколебалась и замешкалась, но потом устыдилась и просунула в прорезь одну из купюр. «Ничего, – утешила она себя. – Бог дал, Бог взял». На банкете колхозники перемешались в одну веселую подвыпившую компанию. Жители разных деревень, пользуясь возможностью, спешили поговорить с друзьями, родными, знакомыми – с теми, с кем в будни встретиться непросто из-за постоянной крестьянской занятости и дальних расстояний между частями одного огромного колхоза. Ритка, слегка захмелевшая после двух рюмок рябиновой на коньяке, осталась одна за столиком. Ее подружек – Анютку и Таньку – мужики пригласили потанцевать, а она сидела над тарелкой с салатиком и смотрела, как под медленную музыку на танцполе перетаптываются пары. Неожиданно на соседний стул плюхнулась несостоявшаяся свекровь Светлана Сергеевна. От нее пахло «банкетной» смесью ароматов: водка, приторно-сладкие духи и разгоряченное танцами женское тело.