Наталья Лукьянова – ВИА «Орден Единорога» (страница 70)

— Фи, Санди, это как-то уж, слишком по-Булгаковски, получилось! — поморщился Шез.

— Знаешь, просто не мог придумать ничего поизящнее. Просто в голову ничего не пришло, — виновато пожал плечами рыцарь.

А Раису Петровну тем временем несло и кувыркало, кувыркало и несло. Минуты три она еще по инерции сохраняла на лице выражение невозмутимое и брюзгливо-строгое и даже руки держала деловито скрещенными на груди. Возможно, она сохраняла эту гримасу и гораздо дольше, но так как несло ее все дальше и дальше, то трудно было уже рассмотреть. Можно только предположить, что так, перекувыркиваясь и бултыхаясь, она будет нестись вечно, и из любого, самого нелепого положения — и вниз головой и кверху ножками — будет посматривать на мир с чувством презрения и безусловного превосходства. Возможно, измени она выражение лица — ее полет бы и прекратился. Но такие, «простые», женщины редко меняют что-либо в себе, любимых, так что единственный способ борьбы с ними — помахать вслед белым кружевным платочком, что и сделал, расчувствовавшись Шез.

— Профессор, — обратился он к Санди, — Вы — маг и чародэй! На ум так и приходят строки: «…Добренький… дядя… нажал… на педаль…Мальчик… умчался… в вонючую даль…»

В это время в дверях появилась Лерка. На голове ее в этот день была прическа «Ах, Замбези, забуду ли я тебя когда-нибудь?».

ГЛАВА 15

Лерке двадцать, она на пять лет моложе Лики. Но они живут в одном общежитии, и было бы странно, если бы они не подружились потому, что общага, она как отдельная планета. Отдельная от всего остального окружающего мира. И если ты в этом мире живешь, то ходить по ее, общаги, коридорам, для тебя все равно, что по дорогам этого самого мира. Когда ты обитаешь в своей собственной квартире — все у тебя там есть, и ты там себе сидишь и все. А в общаге — кухня общая, балкон общий, туалет общий, ванная тоже. Представьте себе только: вот вы в своей отдельной квартире идете в туалет, а там уже кто-то сидит. Вы вежливо здороваетесь, расходитесь, а назавтра встречаетесь снова. Кто такой? Откуда взялся? Куда девается? Забавно, правда? А если таких приблудян не один, а бесконечное количество? Конечно, с кем-то из них вы подружитесь, а с кем-то наоборот. Хотя они такие же чужие вам люди, как и те, что ходят по улицам вне вашей квартиры, но скорее с кем-то из них вы найдете что-нибудь общее во взглядах, мечтах.

Вот и Лерка с Ликой нашли это общее. В мечтах. Точнее, в принципиальной способности мечтать. Лика мечтала о всяких довольно абстрактных вещах, навеянных ей книгами Павича, например, или Маркеса, музыкой «Секс Пистолз»и Тома Уэйтса, и связанных с воспоминаниями о жизни в мастерской своего брата художника и о любви, большой и красивой. А Лерка тоже о любви, большой и красивой, и еще о неграх.

Иной раз, когда Ликина старшая дочка Полинка, особа самостоятельная и вздорная, обрушивала свою энергию в садике на одногруппников, а младший Олежка, как всегда смиренно и степенно решал сложные жизненные задачи, связанные со строительством из кубиков, например, они собирались вместе и мечтали.

Пар поднимался из оранжевого цвета пиал, и в его облачках возникали картины чудесных миров, где у Лерки и Лики будут большие мраморные белые дома, полные музыки и цветов. Иногда Лика рассказывала Лерке, например, о Гогене. И тогда Лерка мысленно втыкала в кудри дурманно пахнущий цветок, повязывала пеструю ткань вокруг бедер и под шелест прибоя спешила на танцы, где ждали ее смуглые и романтичные, умеющие петь блюз и рэп. То, что Ямайка и Африка — это несколько разные вещи, Лерку не волновало. Море, пальмы и негры — это главное.

Почему именно негры? Наверное, потому, что если посмотреть в зеркало, так Лерка — самая настоящая мулатка — у нее пухлые вывернутые губы, легко растягивающиеся в обаятельной улыбке, смуглая кожа и выпуклые с азиатским разрезом глаза. А движется ее маленькая женственная фигурка так, словно где-то рядом постоянно бьют тамтамы, и она танцует.

Мать же у Лерки — как мать, обыкновенная уральская женщина, и бабушка и дедушка. Вот отец — неизвестно. Вдруг он был негром? Но это сейчас на улицах Солнцекамска появление чернокожего еще хоть как-то принципиально возможно, а раньше, когда должна была родиться Лерка, их тут не было. Может, конечно, мать где-нибудь в Москве согрешила, но не признается.

Наверное, учись Лерка хоть немного лучше в школе, она бы из всех писателей любила больше всего Пушкина, и может, даже придумала, что она его родственница. Но Лерка и в школе и в ПТУхе училась не очень. Сначала ей мешали семейные обстоятельства, а потом личные. Можно даже сказать конкретнее: ей всегда мешали мужчины.

Ну и кому бы, интересно не подпортило жизнь то обстоятельство, что в общаге она жила в одной комнате с матерью и отчимом, мало того, что работала одна мать, а отчим, предпочитал гулять по друзьям и пить, так они еще и спали в одной постели. Кончилось все это тем, что долбанный мамин хахаль по пьяни изнасиловал таки падчерицу. Маме она попыталась намекнуть, но та не поверила, не захотела, должно быть. И Лерка зализывать физические и психологические травмы переехала к бабушке в Чикаго. Было ей тогда лет пятнадцать, в общем не такая уж малявка, и как-то, наверное в силу легкого характера, с бедой своей она справилась сама.

Чикаго — это конечно, не город в ЮэСЭй, это трущобы в Солнцекамске. Для того, кто заходит в этот район изредка — здесь красиво и мило: двухэтажные деревянные домики, акация и гигантские липы, тихо, уютно. Но, кто здесь живет — знают: половина соседей — алкаши, освободившиеся зэки и всякий такой народ, отчаявшийся перебраться в более благоустроенные районы. И влюбляться тут, понятно, не в кого. Все эти синяки в грязных обносках и бритые приблатненные подростки плохо конкурируют с видением белозубой улыбки и белой рубахи, распахнутой на черной мускулистой груди.

Однако, в отличие от Лики, мечтавшей пассивно, с оттенком истинно русской маниловщины, Лерка, о голубой своей мечте не забывая, влюблялась каждые два дня, страстно и самозабвенно. То в мальчика по переписке, то в компьютерщика, то в случайного попутчика. Со всеми ними завязывала она сразу бурные романы. Но всегда ей не везло. То на наркомана напорется, то на голубого, то на женатого. С голубым и наркошей она развязалась, тут же как узнала, про их нездоровые интересы, а вот с женатым Павлом ей развязаться оказалось труднее — любовь. Впрочем, со всеми остальными тоже была любовь. Только от СПИДа помирать или от Боткина уж больно не хочется. Приятно, конечно, было, когда Витька-наркоман вскрыл из-за нее натруженные вены, но отмывать вместе с Лидой общежитскую ванну — мало приятного. А еще ведь грозился ей горло перерезать или изнасиловать. Жуть. Вечно ведь она, Лерка влипает в истории. А с работы идти поздно. Мойка машин, где она вкалывает, работает до двенадцати — вот и пили в темноте, вдвоем с подружкой — «У-у-утекай, в подворотне нас ждет маньяк»…

А у Павла — «вольво», и время от времени не в «Миф», так в «Кедр»посидеть завезет. А есть-то ведь молодой растущий организм еще как хочет. Зарплата, что — две тысячи, а сапоги — две триста. А молодость — одна. И потом вдруг негр где на улице встретится, а она — в рваных сапогах. Золушку-то ведь принц тоже не в ремках заметил, а тогда, когда она в супершикарном платье у него на балу появилось. И, опять же, где заметил — во дворце. Значит, на дорогие тусовки тоже деньги нужны. Соответственно, на еду — не остается.

Кстати, на счет тусовок и негров. Один раз был случай — чуть мечта не исполнилась. Прочитала афишу: в клубе «ЭмЭмДэмс»выступает негр-стриптизер. Всех девчонок на уши поставила: нарыла обалденное белье, чулки на резинках, красную юбку под кожу, и блестящий топик почти сплошь из декольте. Прическу сделала как сегодня: вся голова в мелких хвостиках на цветных резиночках. Ночь не спала, весь день сердце сладко замирало в предвкушении — сегодня!..

И, представляете какой облом! За собственную сотню так обломаться! Нет, стриптизер был. И даже ничего — симпатичный закачка, но… Не негр! Подогретая разочарованием она так выплясывала перед ним полночи, что он с подиума спрыгнул и перед ней начал вертеться, и даже постелью все закончилось у него с Леркой, а не у богатых дамочек, которые не прочь с ним эту ночь были провести. Но утром встал, весь с похмелюги, в глазах — амнезия по Леркиному поводу, да и вообще из всех слов помнит только исконно русские и «пиво». Лерка даже телефон оставлять ему не стала, хвостиками мотнула, мол «Бай, беби»и пошла на работу, а потом к Лиде, на подоконнике мечтать о настоящем негре. Ведь, где вы видели негра — бледного с похмелья. Негры всегда поют и танцуют. А если после выпивки и ноют, что у них голова болит, то так потешно, что понимаешь — притворяются.

Ну а пока негров нет, что делать приходится довольствоваться Павлом или вот, например, Игорьком с романтически простреленным пальцем ноги. Тоже почти кино. Скрывается у нее: раненный, с обаятельной улыбкой. Попросил у девушки его приятель пивка отхлебнуть, а та давай орать, как резаная и посылать на все святые для уважающих себя мужчин места. Игоречек (а он, кстати, к другу из Краснодара приехал, на новеньких «жигулях») этого не выдержал: посоветовал девушке не разбрасываться такими нужными и полезными вещами. Вечер ведь такой теплый, романтичный, хочется всем незнакомым девушкам улыбаться и ласковые советы давать. Но тут оказалось у этой телки друг круче жареных яиц, выскочил из супермаркета, из-за пазухи обрез выхватил и прямо к кочану Игорькового друга приставил. Нет, ну не дикий ли город — Солнцекамск, куда уж Чикаго до него? Игорек и высказался опять-таки на этот счет, мол, не лучше ли пацан по-мирному перебазарить. Пацан не то чтобы согласился, но от дружеской головы ствол убрал и просто прострелил дипломатичному краснодарцу ногу. А его подруга с верещанием расколотила опустевшую бутылку «Красного быка»о голову незадачливого Игорева кореша и все лицо ему разбитой стеклотарой исполосовала. Короче, «жизнь прекрасна, пока прыгает пробка». Такие вот дела в мире вечно молодых и вечно пьяных.