Наталья Литтера – Болдинская осень 11-го «А» (страница 5)
Зайдя в номер и сняв верхнюю одежду, она написала бывшему мужу: «Аня ответила?»
Андрей довольно быстро прислал ответ: «Да, мы уже дома. Собираюсь готовить ужин. Хорошо, что по дороге заехал в супермаркет за продуктами. У тебя тут шаром покати».
У тебя… что?
От неожиданности Надежда опустилась в кресло. Они как-то заранее не обговаривали, где будет жить Аня, но с учетом того, что после развода Андрей никогда не переступал порог квартиры и Аня гостила у него, само собой подразумевалось, что дочь проведет эти три дня на съемной Андрея. Или нет? Или это она так решила, а не он?
Кровь прилила к щекам. Бо-о-оже…
Неужели?..
Так…
Сначала надо успокоиться. Надежда встала, налила себе воды, не торопясь выпила ее, а потом набрала дочь.
– Привет, мам! – раздалось звонкое на том конце.
– Привет. Как у тебя дела?
– Все хорошо. Папа купил спагетти и сейчас будет их отваривать. У нас еще есть сосиски. А еще сегодня в музыкалке проходил мастер-класс, и это было круто! Нас учили играть «Времена года». Вернее, мы и так умели, но без чувств. А маэстро учил нас передавать музыкой настроение природы. Здорово, правда?
– Да, очень здорово, – согласилась Надежда.
Голос дочери звучал возбужденно.
– Ты не представляешь, какой у него плотный график, он объехал весь мир! И еще показывал специальные упражнения для кистей рук. Маэстро до сих пор их делает. Короче, мам, эта гимнастика на всю жизнь. Я с завтрашнего дня начну. И мне совсем не хочется делать уроки. Снова задали контурные карты по географии. Ненавижу их.
Тут Надежда была с дочерью солидарна. Она тоже в школе их ненавидела, скукотища страшная, времени занимает много, а любви к предмету не добавляет. Однако говорить об этом дочери она, конечно, не стала. Вместо этого произнесла:
– Попроси папу, он поможет.
– Ага. Вот как только спагетти сварит, так сразу и попрошу, – тут же согласилась дочь. – Я ему футболку дала. А он, представляешь, удивился, что ты сохранила его футболку.
У нее пересохло горло. Если до этого еще оставалась маленькая надежда, что они у Андрея, то теперь…
– Вы у нас? – спросила Надежда тихо.
– Ага, папа сам предложил. А то мне учебники перевозить, одежду, то-се… Неудобно.
– Ясно.
Вот, значит, как. И спать он будет наверняка в давно ставшей только ее кровати. И носить ту самую темно-синюю футболку, забрать которую Андрей забыл, а она не выбросила. Не смогла. И в первые дни после развода, ругая себя и называя дурой, она в этой футболке спала. Привыкать к одиночеству нужно постепенно. Сначала нет человека, потом нет его вещей. Запах мужа со временем выветрился, футболка постиралась, но выбросить ее не получилось.
– Ясно, – повторила Надежда. – Не забудь полить цветы.
– Не забуду, – пообещала дочь. – Ну все, я побежала, надо папе помочь овощи вымыть. Буду делать салат. Ты не переживай, у нас тут все хорошо.
Кто бы сомневался… Шах и мат. И сердце в груди стучит часто и гулко. Ее бывший муж в их квартире в своей футболке отваривает макароны их дочери. А потом он будет помогать Ане делать уроки и ляжет… на ее, Надежды, подушку?
И внутри от этой мысли все замирает. Она вот теперь на гостиничной подушке точно не уснет. Будет все думать и думать…
Ника Серова играла на опережение. Прежде чем все разбредутся в торговом центре по своим интересам, следовало обговорить организационные моменты, касающиеся будущих работ.
– Предлагаю всем подняться на фудкорт, – объявила она.
– Ну ты и душнила, – пробубнил Пашка.
– Как-нибудь потерпишь, – парировала Ника.
– Как-нибудь, конечно…
Энтузиазма в глазах присутствующих не наблюдалось, но авторитет Ники, несмотря на отсутствие друзей, был высок, поэтому все поднялись на третий этаж, где действительно располагался фудкорт. Закончить с «организационными моментами» быстро не получилось, потому что сразу захотелось чая, кофе, пирожка… Прошло минут двадцать, прежде чем удалось разместиться за двумя сдвинутыми столами полным составом.
– Что я хотела сказать, – начала Ника, поправив очки. – Нам надо заранее придумать, кто про что будет писать, чтобы не повторяться. И заранее поделиться на группы. Просто если все станут писать про Пушкина – это неинтересно.
– А вдруг все станут писать про Горького? – не согласилась Люда.
– Что-то сомневаюсь, что все будут писать про Горького. Сейчас возьмете «Евгения Онегина»…
– Ты за всех не решай, – немного лениво и свысока перебил Нику Посох. – Я вот вообще еще не определился. Ни с автором, ни с девчонкой.
– Посох, – заржал Славик Митраков, – девчонка-то тут при чем?
– А при том, если я буду что-то снимать, то точно с девчонкой.
Девочки сразу же оживились и посмотрели на Посоха. Перспектива быть снятой им вдохновляла. Кирилл ведь еще наверняка что-то выложит в Сеть, а это уже шанс почти прославиться, ведь просмотры у парня многотысячные.
– Как интересно, – многозначительно протянула Маша, изящным жестом поправив у шеи волосы.
Горящие глаза других девочек сразу же померкли. Все как-то сразу поняли, кого именно выберет Посох.
– Но я пока в творческом поиске, – закончил Кирилл.
– Я все равно считаю, что нам надо хотя бы примерно распределиться на группы, чтобы понять, сколько их получится в итоге, ведь кто-то будет готовить задание парами, кто-то тройками. И раскидать писателей, чтобы получилось равномерно.
– Раскидать писателей, – загоготал Пашка, – а ты сильна.
Рабочий настрой никак не приходил, ребята не хотели ни делиться на группы, ни решать, про какого писателя делать творческую работу. Все хотели спокойно пить чай или кофе, болтать, дурачиться, а потом разойтись по собственным делам.
Соня вообще смотрела в сторону. Она увидела то, чего не заметила, поднимаясь по эскалатору.
Прямо под ними на втором этаже находился… каток. И этот каток был хорошо виден с того места, где они сидели, так как третий этаж представлял собой широкую галерею, расположенную по периметру стен.
Ника что-то говорила про писателей, про то, что есть еще Добролюбов, про него тоже не стоит забывать, а Соня не отрываясь смотрела на лед, на катающихся после рабочего дня людей, на тренировки девочек, которые крутили пируэты, и хотела к ним. Соня серьезно занималась рисованием, ходила в художественную школу и собиралась стать профессиональным художником, писать маслом на холсте. Она мечтала о персональных выставках и всем таком прочем. Но мама у Сони в прошлом была фигуристкой, а в настоящем – тренером по фигурному катанию, и уже в три года она поставила свою дочь на коньки. Соня любила коньки, хотела кататься, но для себя, для удовольствия, а не ради высоких достижений. Соня умела рисовать, кататься на коньках и играть в большой теннис. Связывать же серьезно свою жизнь она собиралась лишь с изобразительным искусством. Большой спорт – не ее история. Но лед, именно здесь, именно сейчас, манил. Даже зуд в ступнях появился. Ведь этажом ниже не просто каток, там есть еще пункт проката и, конечно, имеются коньки ее размера, если их все не разобрали.
– Лебедкин, ты достал уже! – откуда-то издалека раздался недовольный голос Маши Пеночкиной. – Не буду я с тобой объединяться, даже не мечтай. У меня другие планы.
– Посох, у Мари планы на тебя, – хохотнул Пашка.
– Ника, запиши за нами с Соней Пушкина, – совсем рядом проговорил Антон и потянул Соню за руку. – Нам пора.
Да, им действительно пора. Захотелось сбежать с этого собрания. И тело уже приятно заныло в предвкушении.
– Слушай, я тут хотела предложить… – начала говорить Соня, когда они встали на ступени эскалатора.
– Сходить на каток, – закончил за нее Антон.
– Как ты догадался?!
– Достаточно было проследить за твоим взглядом.
Через пять минут они уже брали коньки напрокат, а еще через несколько Соня вышла на лед. Едва лезвие коснулось твердой глади, едва нога оттолкнулась ото льда – Соня заскользила и, сама того не замечая, широко улыбнулась, а потом и вовсе засмеялась. Народу на катке было немного, и это означало, что не требовалось аккуратно объезжать цепляющихся за бортик новичков или постоянно тормозить, избегая столкновений с парнями в хоккейных ботинках. Можно именно кататься. И она каталась. Сначала сделала несколько кругов, чтобы почувствовать ноги, затем набрала скорость и оторвала одну ногу ото льда – сделала нечто похожее на ласточку, только без сильного наклона. А после, снова набрав скорость, Соня зашла на вращение, очень простое, без заклона, но при этом – самое настоящее. Мама бы оценила. Не зря она сама когда-то учила дочь всем этим элементам. Ноги помнили, тело помнило… Но где же Антон?
Соня закончила вращение и оглянулась по сторонам. Антон стоял у одного из бортиков и снимал видео, показывая Соне большой палец вверх. Она в ответ, широко улыбаясь, помахала ему рукой:
– Иди сюда!
Он, конечно, катался хуже Сони, но все же держался на коньках вполне уверенно. В прошлом году они на выходных вместе ездили в Парк Горького. Там были музыка, разноцветные фонарики вдоль ледовых дорожек и горячий чай в бумажных стаканчиках. А после чая можно было целоваться. Губы тоже становились горячими.
И вчера в номере губы были горячими у обоих. Вчера вообще все было… на грани. И если бы в дверь не постучала Надежда Петровна, наверное, они бы эту грань впервые перешли. Потому что хотелось обоим, и потому что все внутренние запреты куда-то вдруг исчезли. Соня понимала, что рано или поздно это произойдет. С каждым разом, оставаясь наедине, они заходили все дальше и дальше, и вчера она впервые разрешила снять с себя бюстгальтер. Было совсем не стыдно. Волнение соседствовало с абсолютно новыми ощущениями. Он впервые ее касался так интимно, она впервые это разрешала, и дыхание сбилось у обоих… А потом стук в дверь. И невозможно быстро одеться. Руки дрожали, бюстгальтер сначала не находился, потом не застегивался, а Антон давал ей время привести себя в порядок, стоя в двери и не пропуская учителя в номер.