Наталья Корнева – Тень Серафима (страница 84)

Кровотечение немедленно прекратилось, а раны стремительно закрывались, оставляя после себя лишь тонкие розоватые шрамы, но и те быстро исчезали без следа.

Кровь дракона оказалась сродни огню: густая, горячая, пряная, она без жалости опаляла изнутри. Человек плотно сжал зубы, отчаянно мечтая потерять сознание от сильной боли, но отчего-то этого никак не происходило. Маг отчетливо ощущал, как меняется его тело, как древняя кровь вливается в горло, смешиваясь с его собственной кровью, подавляя, преобразуя её. Это было невыносимо: войдя в русло вен, ток солнечной крови сотрясал всё его существо, словно в эпилептическом припадке! Алая человеческая кровь трансформировалась, трансмутировала, переплавлялась в сияющую царственную влагу, наполнявшую жилы вечноживущих светоносных существ.

Только в эти кошмарные мгновения заклинатель осознал до конца, на что решился в опрометчивой своей авантюре!

Человек почувствовал дракона каждой клеточкой тела, он сделался будто бы его частью. И более того — в любой миг ящер мог потребовать большего, и тогда разум человека сольется с огромным сознанием дракона, как капля сливается с океаном, — и перестанет существовать. Лишь какой-то тонкий, подобный листу рисовой бумаги, последний заслон удерживает сейчас от надвигающегося мощного прилива, от страшного слияния.

Этим хрупким заслоном было условие их Игры, которое Альварх ни в коем случае не мог нарушить.

Казалось, смертная плоть не в состоянии выдержать такого сокрушительного притока энергии, притока чуждой, недоброй силы. Казалось, смертный не в силах пройти через это испытание, через мучительную инициацию. Но заклинатель, крепко сцепив зубы, только твердил про себя как любимое заклинание, что нет ничего невозможного. Действительно, немало людей за историю мира уже становились стражами, а значит, совершенно точно… это возможно… возможно. Возможно!

Эта боль выжгла в нем многое.

…То был день, когда маг умер и воскрес.

День, переломивший, располовинивший жизнь надвое, когда он умер человеком — а воскрес… воскрес кем-то другим.

Дракон же внимательно наблюдал за корчившимся у его ног молодым заклинателем, не издавшим более ни единого крика боли, и ледяные солнца стыли в его глазах, а за ними — мерцало удивление.

Глава 36, в которой за допрос наконец-то берется профессионал

— Так значит, вы работаете на господина советника первого ранга Лукреция Севира? — Винсент провел посреди листа длинную ровную черту, словно подводя неутешительный итог. — Старшего из рода Севиров, брата правителя Аманиты? Я всё правильно понимаю?

За последние три с половиной часа, пока длилось дознание, канцлер успел уже задать множество самых различных, крайне неудобных для собеседника вопросов: наводящих и косвенных, зондирующих и уточняющих, зеркальных и контрольных, и даже риторических, умело направляя беседу в нужное русло. Он обращал внимание не только на непосредственные ответы, но и на тон, мимику, длительность и характер пауз, микродвижения глаз и другие неявные признаки, позволяющие проникнуть под самую кожу, прямиком во внутренний мир допрашиваемого.

Теперь же пришел черед вопросов заключительных, которыми глава особой службы неизменно завершал свои мастерские допросы, каждый из которых был исключительным, неповторимым произведением следовательского искусства, достойным найти своё место в профильных учебниках.

— Всё верно, господин канцлер, — тяжело выдохнул Стефан, полностью подтверждая выдвинутое обвинение. — Лично на него.

Глядя на измученный вид нелегального ювелира, можно было подумать, что его вновь долго и жестоко пытали. Лицо и шею покрывала ледяная испарина, шумное дыхание с трудом вырывалось из груди, а в воспаленных от слез глазах застыли отчаяние и печать непередаваемой, неодолимой безысходности. Прикованный к специальному массивному стулу, мужчина был совершенно обездвижен и не мог даже утереть обильно заливающий лоб пот.

Тем не менее, то было ложное впечатление: к задержанному и доставленному в Рицианум подозреваемому не притронулись пока даже пальцем.

Как видно, здешнее место само по себе производило поразительно удручающее впечатление. Наземные этажи здания, повергающего в дрожь и трепет весь Ледум, предназначались для личных кабинетов сотрудников, архивов и служебных помещений; сразу под землей располагались стандартные комнаты для допросов, еще ниже — помещения для одобренных и экспериментальных пыток, коими чрезмерно увлекались некоторые молодые и усердные следователи, а в самых недрах земли таились глухие казематы для содержания задержанных.

В совершенном молчании схваченного ювелира переодели в казенную серую одежду с номером, надели тяжелые кандалы на руки и ноги и препроводили к одной из камер — по крутым, уводящим глубоко вниз винтовым лестницам, по мрачным коридорам, вдоль рядов идентичных безликих дверей. Все встречающиеся на пути стражники как по команде отворачивались от вновь прибывшего узника.

Стефан понимал, в чем тут дело, и это повергало в тихий беспомощный ужас.

Всякий, кто переступал порог Рицианума, переставал существовать.

С ним не разговаривали, на него не смотрели, он становился пустым местом. Одиночество и лишение всякого человеческого контакта было простым, но действенным наказанием. Одиночество тревожило. И именно оно, как выяснилось, оказывало на заключенных едва ли не самое сильное воздействие, быстро разрушая психику и волю к сопротивлению.

На нижних этажах Рицианума всегда царила стерильная тишина.

Запрещены были любые звуки. Даже стук шагов заглушался обувью с мягкой подошвой и особым напольным покрытием, а несущие службу стражники общались между собой системой специально разработанных условных знаков.

Все камеры были одиночными, лишенными какой бы то ни было обстановки. В ведомстве особой службы обычно не проводили много времени, а потому о комфорте задержанных нимало не заботились, и эти несколько часов, дней, а порой даже недель, без сомнения, могли считаться худшими в жизни несчастных.

Пребывание здесь и самое краткое время было невыносимо. Условия содержания в обычной камере, независимо от её назначения, были строже, чем в карцере рядовой тюрьмы, а про карцер Рицианума, который также имелся где-то на самых глубоких этажах, и вовсе лучше было не думать.

Камера Стефана оказалась крохотной глухой нишей размерами два на два метра, стены которой отсыревали и беспрестанно текли. В кромешной темноте нелегальный ювелир сразу же задохнулся от острого приступа клаустрофобии, которой раньше, в общем-то, не страдал. На ледяном полу едва можно было уместиться лежа, но лучше было не делать этого, разумеется, если в списке желаний среди первых пунктов не значится умереть от тюремной чахотки. Ходить было нельзя, чтобы не звенеть кандалами, поэтому оставалось только стоять или аккуратно сидеть на корточках, опасаясь издать хоть какой-то звук и оказаться-таки прикованным к полу с кляпом во рту.

Несмотря на всё эти невеселые обстоятельства, когда к допросу приступил лично глава особой службы, уже вскоре Стефан сам, добровольно и с благодарностью вернулся бы в свою камеру или принял какую-нибудь другую пытку, только бы форменное издевательство наконец кончилось.

Однако ожидания его всё не оправдывались.

На столе главного дознавателя находились небольшие песочные часы — единственное, что давало представление хоть о каком-то движении времени, которое, по всей вероятности, в комнате для допросов застывало напрочь, как муха в янтаре.

Песчинки даже не сыпались, а флегматично перетекали, просачиваясь, лениво проталкиваясь сквозь узкую витую горловину. И всё бы ничего, только движение это происходило из нижнего сосуда в верхний, что в первый миг шокировало и без того надломленную арестом психику собеседников Винсента. Как легко догадаться, то были не обыкновенные часы, а магические: вместо песка в них использовалась сияющая мелкая крошка драгоценных минералов — алмазная и рубиновая, смешивающаяся необыкновенно живописно.

Некоторое время Стефана даже занимал сей необычный процесс, который длился ровно пятнадцать минут, но постепенно диковинка перестала развлекать его. В какой-то миг ювелир даже начал ненавидеть дорогую безделицу, бесстрастно отмерявшую время его мучений. И вот, уже в четырнадцатый раз за сегодня, механическим движением канцлер перевернул часы, а это означало, что невыносимая пытка разговором вновь была продлена.

Вечер определенно переставал быть томным.

— Вы признаете также, что, помимо регулярного сбора сведений для господина Севира в течение последних четырех лет, осуществляли на территории полиса профессиональную деятельность ювелира? — Винсент методично перечислял все преступления своей сегодняшней жертвы, через равные интервалы постукивая по столу кончиком остро отточенного карандаша. — Осуществляли незаконно, будучи не зарегистрированным в официальной Гильдии?

— Да, признаю, — обреченно вздохнул Стефан. О, как хотел бы он отвести глаза или даже зажмуриться, — лишь бы не видеть это чудовище в казенном сюртуке, вытянувшее по одной все жилы. Но, прикованный, не мог и на сантиметр повернуть головы, а закрывать глаза правилами допроса было строго запрещено.

Узкие ястребиные скулы и впалые щеки придавали облику Винсента изрядную долю хищности, серые глаза пронзали насквозь. Проклятый канцлер не отрывал от него холодный взгляд ни на секунду, и металлический блеск монокля уже сводил нелегального ювелира с ума. Что ни говори, а человек в этом страшном существе давно кончился. Если вообще когда-то начинался.