Наталья Колпакова – Песни и люди. О русской народной песне (страница 2)

— А «Чудный месяц плывет над рекою»?

На лице дяди Лариона изображается глубокое презрение:

— Ну, это что за песня! Это из новых. Эта, да еще «Хаз-Булат», да «Кругом, кругом обсиротела», да «Шумел камыш»… Таки песни только малосмысленным людям орать… Нет, это не песни! Старые-то гораздо красивее будут.

И дядя Ларион, помолчав, затягивает вполголоса:

Со Буянова да славна острова, Эх, со того-то куста да со ракитова Эх, подымалася птица да млад-ясён сокол. Да подымался сокол ой да по поднебесью. Высоко-то сокол да подымается, Эх, выше лесу, сокол, да выше темного, Эх, ниже облака ниже ходячего…

Мы с удовольствием слушаем. Голос дяди Лариона крепнет.

Эх, да опускался сокол да на сырой дуб, Он и зрел-то, смотрел да на все стороны… Ой, завидел-от сокол да реку, реку Смородину. Эх, да что-то по той ли реке, реке Смородине, Эх, расстилалися лужка, лужка широкие, Лужка широкие, сами зеленые, Эх, да вырастала трава, трава шелковая, Эх, да расцветали цветы, цветы лазурьевы, Эх, разнесло-то духи, духи малиновы, Да не малиновы духи — духи анисовы… Эх, да тут-то шли да прошли звери ой да лютые, Ой, да не звери лютые, не волки серые, — Еще шли-то, прошли да злые вороги… Они шли-то лесами, несли сабли вострые, Сабли вострые, ой да пушки, пушки медные…

— Чудесно, дядя Ларион! А дальше?

— А дальше — всё, — серьезно отвечает дядя Ларион, — бывает, боле-то сокол ничего и не видел. Только видел, как по хорошей земле да злые люди прошли.

— Дядя Ларион! Ну еще что-нибудь! Пожалуйста! И певец, подумав, затягивает медленно и спокойно:

У колодичка да-ле у глубокого, Ой, чтой у ключика да-ле у холодного Ой, молодой-то майор да-ле тут коня то-ле поил, Эй, коня карего, ой да-ле сухопарого… Ой, увидала его да-ле красна девица, Ой, да за водой она пошла да-ле за холодною… Ой, воду черпала, да-ле ведра ставила, Ой, ведра ставила, да-ле с милым баяла, Ой, с милым баяла, да-ле не добаяла… Ой, то-ле стал-то парень девку подманивать, Ой, стал подманивать да-ле подговаривать: «Ой, ты-ле, девица, да-ле пойди замуж за меня. Ой, мы поедем с тобой да-ле во Казань-город. Ой, чтой Казань-то город да-ле на красы-то-ле стоит, Ой, Казань-реченька да-ле медов* то-ле течет, Ой, быстры ручейки да-ле сладки сахарны бежат, Ой, на крутом бережку черны камешки лежат». «Ой, ты не ври, да не ври, да не обманывай, Я сама там была, сама видела: Ой, что Казань-то город да-ле весь разбит-то стоит, Ой, Казань-реченька да-ле кровяна то-ле течет, Ой, быстры ручейки да-ле слезяны то-ле бежат, Ой, на крутом бережку лежат головы, Лежат головы то-ле все солдатские»…

После второй песни идет третья, за ней четвертая. Мы слушаем и не можем наслушаться: «это все старинные песни, хорошие»… И когда певец наконец умолкает, снова и снова поднимаются вопросы о русском народном песенном репертуаре, о певцах, об особенностях поэтического языка традиционной песенной лирики. И о том, кто поет, и о том, как поют. И о том, как надо песни слушать, записывать и печатать.

Наговорившись досыта, приворачиваем к берегу — разводить очередной костер и стряпать ужин: у нас с собой под лавкой едет туесок с холодной вареной картошкой, хлеб и изрядный кусок жутко благоухающей печорской «соленой рыбки». Анна Михайловна наливает в жестяную кружку кипяток из большого, бывшего голубого, а теперь беспросветно-черного от несмываемой копоти дорожного чайника и, подводя итог нашей беседы, предлагает мне:

— Вот и напишите об всем этом» Тут есть над чем подумать.

— Вот и напишу… когда-нибудь! — говорю я. Прикидываю в уме все, над чем бывает «надо подумать» после каждой нашей очередной экспедиции, и соображаю, хватит ли на это жизни человеческой.

— Сережа, чего вы не смотрите! Сухарь горит! — кричит Ирина и поспешно вытаскивает из костра кусок хлеба, упавший с самодельного вертела-прутика в огонь.

Мысль о том, что в работе над песней есть специфические трудности, появилась у меня в карбасе дяди Лариона, конечно, не впервые. Дело действительно заключалось в жанре. Потому что самое определение жанра народной[1] песни давно уже стало очень сложным.

В самом деле. Возьмите былину. При слове «былина» у вас возникают представления о совершенно определенной, ясно очерченной разновидности народной поэзии. У былины своя идейно-художественная специфика, свой характер напева, свои особенности поэтики, лексики, свои образы. Былина возникла столетия тому назад и за все время своего существования никакого жанрового соответствия в литературе не получила. Не пополняясь после XV–XVI вв. материалом новых народных эпических сказаний былинного склада, русская былина стоит, как ветшающий памятник далекому прошлому славянской Руси. Еще стоит. Еще, возможно, будет стоять и держаться в памяти ближайших поколений, пока окончательно не превратится в реликтовую древность, пока на смену ей постепенно и закономерно не придет какая-то другая форма народного эпоса. Во всяком случае былину как фольклорный жанр ни с чем ни в фольклоре, ни в литературе не спутаешь.

Несколько иначе обстоит дело с народной сказкой. По возрасту русская народная сказка, вероятно, древнее былины. Но на определенном этапе своей исторической жизни традиционная сказка как жанр получила отголосок в литературе. Литературная сказка начиная с XVIII века до наших дней живет, растет, крепнет, приобретая и в творчестве некоторых писателей-профессионалов свое жанровое место. Однако со сказкой народной, традиционной, литературная сказка не смешивается: они живут в истории русской словесной культуры параллельно. И у каждой из этих двух разновидностей свои темы, свои образы, свой язык и стиль.

А песня? Современный термин «народная песня» соединяет в себе очень многое. Здесь и традиционная крестьянская песня, которая уже свыше двух столетий записывается и издается; здесь и литературные подражания ей, созданные в XVIII, XIX и в начале XX века; здесь «мещанский» романс, возникший в середине XIX столетия в кругу городских «низов»; здесь песня рабочих окраин, отражавшая в свое время интересы и переживания определенного социального круга, жившего тематикой рабочих интересов и классовой борьбы; сюда же сегодня включаются некоторые песни времен гражданской и Великой Отечественной войн, песни из полюбившихся кинофильмов и чуть ли не молодежные песни, распеваемые в туристских походах. Все это по содержанию — лирика. Но разве можно объединять весь этот материал, различный по происхождению, по темам, по роли в быту и по художественному языку, под наименованием единого «жанра» народной песни? Разве равноценны такие подлинно народно-песенные произведения, как «Калинушка с малинушкой» или «Соловей кукушку уговаривал», и мещанские романсы?

Конечно, у фольклористов давно произведено деление всех этих песен на различные группы. Но в целом они все-таки нередко относятся широкой публикой к «жанру» лирических народных песен.

— А что такое «жанр», что такое «народная» песня — вот это-то и попробуйте уточнить, — говорит Анна Михайловна.