Наталья Колесова – Свадебное проклятье (страница 58)
Как искренне старался не причинять боли, убивая меня.
— Ты мог бы и дальше сам о ней заботиться, — вздыхаю я
На лице секретаря — вновь профессиональное невозмутимо-любезное выражение.
— Для чего вы пришли сюда, миз Эбигейл? — спрашивает он неожиданно.
Затрудняюсь с ответом. И правда, зачем? Поглядеть на тебя? Послушать, что ты скажешь, как объяснишь, что сотворил с моей жизнью, с Дином и Алексом, с их несчастными семьями? Со своей собственной жизнью?
Добиться искренних извинений? Понятно же, что Лэй до сих пор ни в чем не раскаивается.
Я лишь спрашиваю безнадежно:
— Зачем? Ну скажи, Захария, зачем ты все это сделал?!
Он не сводит с меня глаз: внимательных, красивых глаз. И отвечает по-прежнему ровным голосом:
— У меня не было выбора. Я ведь обещал своей матери.
Помолчав, неожиданно поднимается. Глядит на меня сверху из-под длинных ресниц.
— Рад был узнать, что всё ваше семейство в добром здравии. Но, миз Мейли, попрошу впредь больше не приходить ко мне, в следующий раз я просто откажусь от свидания. Прощайте. Господин надзиратель, мы уже закончили!
Провожаю взглядом прямую стройную фигуру бывшего маминого секретаря и моего брата. Повторяю его собственные слова — негромко, но зная, что меня услышат:
— У тебя был выбор, Захария! Только ты сделал неправильный…
Почти незаметно он передергивает плечами и уходит молча, не оборачиваюсь.
Очень хотелось бы верить, что у него какое-нибудь психическое заболевание. Но Захария, несмотря на свою изворотливость, почему-то и не пытался изобразить сумасшествие, и судебный психиатр утверждает, что даже при наличии идеи фикс «парень нормален до отвращения». Можно было подумать и что дед-шаман боялся не зря: однажды мальчик таки впустил в себя умного и коварного злого духа, который руководил всеми его поступками. Только люди прекрасно справляются и без потусторонних сил, сами успешно взращивают и лелеют в душе своего персонального демона — обиду, злобу, ненависть — который однажды вырывается наружу, неся хаос и разрушение. Смерть.
Мы не выбираем место и семью, где появляемся на свет (хотя адепты перерождения могут поспорить), родителей, внешность, пол (и тут многие готовы вцепиться мне в глотку). Не можем повлиять на то, как с нами, беспомощными, зависимыми, доверчивыми, обращаются в детстве, что внушают, как воспитывают, чему учат… Вырастая, мы по-прежнему несем собственное детство на своих плечах.
И все же у нас остается выбор.
Привычно следовать заложенному в нас родителями, воспитателями, учителями — пусть исходя даже из самых лучших побуждений, из собственной ситуации и опыта.
Или, сознавая, что ты несчастен, остановиться, подумать, прислушаться —
И попробовать что-нибудь изменить.
Измениться.
Снова.
И снова…
Глава 13. Она знает все
— Ну так что берем на обед? — тормошит меня Маркус. — Надо заказать, пока у хозяйки не кончилось терпение и нас не выгнали! Такую очередь отстояли… О, поздно. Увидела!
Я выныриваю из своих невеселых размышлений и вижу, что к нам и впрямь шествует матушка Гу. Паренек следом с натугой тащит загруженный поднос: ох, не бережет хозяйка своих работников, эксплуатирует нещадно!
Старушка громогласно объявляет:
— А вот и молодые женушка с муженьком к нам наконец припожаловали!
— А откуда вы?.. — Я прикусываю язык, вспомнив кладбищенскую сестрицу матушки Гу: так и узнала! Хотя иногда кажется, что наша хозяйка знает всё.
— Юнчи, остолоп, чего стоишь столбом! Корми дорогих гостей!
Парнишка с облегчением ухает полный разнос на наш стол, сноровисто выставляя многочисленные тарелки.
— Так мы же еще ничего не заказывали! Только-только выбирать начали, — удивляется Маркус, хозяйка перебивает:
— А я вас сегодня угощаю! Ну что, паренек? Как тебе наша маленькая Мейли? Счастлив, небось?
Чэн смотрит на меня и улыбается широкой — от уха да уха — улыбкой.
— Еще как! Мне очень повезло, матушка Гу.
— Вот и цени! — наставляет хозяйка. Неожиданно гладит меня по голове. — А ты девочка, успокойся. Говорят же: дорога в рай всегда открыта, да никто не идет; ворота тюрьмы крепко заперты, да люди стучатся! Вот и прекрати страдать о том, кто сам поспешает на девятый суд Диюя[1]!
От тепла мягкой руки и утешения на глаза наворачиваются слезы. Ей и впрямь не нужно ничего объяснять и рассказывать!
— Мы же так ему верили, матушка Гу! Даже любили!
Старушка легко вздыхает.
— Знаю, знаю… Ну давай покушай, утешься!
Шмыгаю носом, слабо улыбаюсь:
— Ваше главное лекарство от плохого настроения!
Хозяйка неожиданно подмигивает не по-старчески ярким лукавым глазом.
— Знаю еще одно средство — мужские объятья! Ты уж постарайся, паренек!
— Будет исполнено, матушка Гу! — рапортует Маркус. — Не извольте беспокоиться!
— И нечего так ухмыляться! — шиплю я, когда старушка отходит.
— А тебе нечего так из-за демонова Лэя расстраиваться, — парирует муж, — вон даже хозяйка заметила! Или что, ты к нему неравнодушна была?!
Состраивает преувеличенно подозрительную физиономию ревнивого мужа: брови сведены, глаза недоверчиво сощурены, губы недовольно поджаты.
— Ну конечно, неравнодушна, ведь столько лет… — начинаю я, лицо Маркуса темнеет, я осекаюсь. — А, ты имеешь в виду, как к
Чэн скрещивает на груди руки, и я поспешно погружаю ложку в густой суп.
— М-м-м, как вкусно! — И, в промежутках между торопливым прихлебыванием: — Ну… разве что чуть-чуть, когда мне показалось… и очень недолго… Ешь скорее, остынет!
Маркус неожиданно вздыхает, машет рукой и тоже принимается за обед.
— Да ладно, он всех нас провел! И родителей, и тебя, и вообще всех окружающих! Я ведь тоже ничего такого не учуял! Злился, думал, у секретаря на тебя виды! Возьмет и уведет из-под носа, он же вон какой весь из себя распрекрасный, а я…
Хмыкаю.
— Виды и планы у него были, да. Только совершенно не те.
— Так, зачем мы говорим об нем прямо над едой?! Еще отравимся или подавимся!
— Ты первый начал.
— Первый и закончу.
Дальше обедаем молча, хотя знаем, что все равно будем обсуждать и вспоминать: пока всё не выговорится, не уложится в голове, не уляжется в сердце, не отболит… Еще долго.
А может, и всегда.
Матушка Гу провожает нас у выхода. На улице уже никого, обеденный перерыв закончился, следующий наплыв посетителей начнется вечером. На наши благодарности кивает, лучась всеми своими морщинами.
— Приходите, детки, в любое время, только уже не в слезах! Матушка Гу всегда вам рада и всегда приготовит что-нибудь вкусненькое! А уж шэнхуатан[2] какой у меня получается, сама попробуешь! — и старушка энергично подмигивает сразу двумя глазами.
Растерявшись, я смущенно прощаюсь. Ухожу так поспешно, что Маркус догоняет меня уже на выходе из проулка.
— Эй, подожди, куда ты так понеслась? Что там хозяйка говорила про шэнхуатан? Что, неужели?.. — Схватив за плечи, останавливает меня. Заглядывает в лицо: и вопросительно, и с надеждой.