Наталья Колесова – Свадебное проклятье (страница 55)
Глава 10. Старший брат, младшая сестра
Все остальное действительно как во сне, в котором я наблюдаю за происходящим со стороны. Вот парень отвязывает девушку от стула, еще раз сдвигает ворот и рукава блузки — проверить, не остались ли следы связывания, догадываюсь я. Огорченно вздыхает, обнаружив на коже пятна от своей недавней хватки, легонько растирает-разминает ей плечи и руки. И аккуратно, даже как-то целомудренно приводит одежду в порядок.
Мое вялое неподвижное тело Захария тоже поднимает бережно — не взваливает на плечо, как мясную тушу, а берет на руки. Я чувствую щекой тепло его шеи, ощущаю слабый аромат его любимого парфюма: наш секретарь не отступает от своего стиля, даже убивая…
Обнаруживаю себя сидящей за рулем собственного автомобиля: наклонившийся Лэй как раз пристраивает мою безвольную ногу на педаль газа. Присаживается на корточки рядом, глядя на меня снизу. Неспешно рассказывает:
— Здесь пологий, но длинный склон, машина сильно разогналась. В конце крутой поворот, вы не успели вывернуть руль, врезались в бетонное ограждение недостроенного моста, машина вылетела в котлован. В этом месте часто бывают подобные аварии, люди так не аккуратны! К тому же после ссоры с мужем вы приняли большое количество таблеток, может, по забывчивости, а может…
— Захария… — выдыхаю я. — Не… надо…
Секретарь кивает мне ободряюще — как ребенку перед кабинетом стоматолога. И голос его такой же успокаивающий, практически убаюкивающий.
— Вы скоро окончательно уснете, миз Эбигейл, и я заведу машину. Даю слово, больно не будет. Вы ничего не почувствуете. Не успеете.
Опять никаких чувств — ни страха, ни отчаянья — его слова не вызывают, отличные препараты выписывала мне доктор Пан… Секретарь просто буднично констатирует факты. Из этих самых фактов усваиваю главное — он будет ждать, пока я усну. Значит, не засыпаю как можно дольше! Только как? Тяжелые веки скоро перестанут открываться, голова кружится, сознание то проваливается в темный омут, то вновь выныривает в действительность. Странную действительность. Очень странную. Пытаюсь двинуться и понимаю, что пристегнута ремнем безопасности… какой же заботливый у нас секретарь! Неловкими пальцами правой руки (левая уже положена на руль), щипаю себя за бедро сквозь ткань юбки; поначалу кажется, что чувствительность вообще пропала, но удается сцепить ногти как следует — ай! Нога непроизвольно дергается, я резко выдыхаю. Зато зрение проясняется, и я вижу, что Лэй уже поднялся и, уперев руки в бока, деловито оглядывает меня и машину. Как режиссер мизансцену, или добросовестная хозяйка накрытый стол: всё ли на месте?
— А! — осеняет его. — Я же забыл вашу сумочку! Странно, если бы вы отправились куда-то без нее, ведь правда? (Он еще и советуется со мной!) Сейчас принесу.
Провожаю его глазами и пытаюсь убрать ногу с газа, приходится помогать руками — они меня еще слушаются, но вот ноги… Точно не сумею убежать, как тогда от таксиста. А уехать, пока не вернулся Лэй, и я еще не уснула? Так, обратное действие с педалью, зажигание не включать, чтобы не услышали в будке, просто снять с «ручника» и машина сама покатится под гору… Во-от!..
Я не успеваю.
«Жучок» проезжает всего несколько метров, как секретарь оказывается рядом-внутри салона, перехватывая руль и одновременно — рычаг тормоза. Я не догадалась закрыть дверь! Все-таки психиатрические лекарства не только помогают смириться с действительностью, но и лишают элементарной сообразительности…
Мы одновременно переводим дыхание — я от разочарования (разрыдаться нет сил), Лэй — от облегчения. Выдергивает ключ, спрыгивает с порожка машины и, качая головой, говорит с легким удивлением:
— А вы не сдаетесь, да? Я-то всегда считал вас совершенно безвольной. Ошибался.
Впору возгордиться от столь высокой оценки самого Захарии Лэя, жаль, не способна сейчас ни на какие на эмоции. Парень оглядывается в поисках уроненной впопыхах сумочки. Приносит, отряхивая от земли и травы. Вновь хвалит:
— У вас отличный вкус, Эбигейл! Зря вы ушли из дома, могли бы сейчас иметь сотни таких сумочек и…
— …и была под… твоим присмотром?
И возможно, никогда не встретила бы Чэна Маркуса. Даже наверняка.
— Родилась с золотой ложкой во рту и не ценит то, что досталось просто так: семью, положение, состояние! — будто не слыша продолжает секретарь, а может, впрямь мое бормотанье не слышит. Не прислушивается. Ему это не важно и не нужно. Он просто зачитывает список моих преступлений добавочно к самому первому и самому тяжкому — смерти его матери. Считает себя судьей и законным палачом одновременно.
— Захария… а вдруг я… — киваю на ждущую в опускающихся сумерках полосу последней дороги, — …не умру?
Он вновь улыбается.
— Я все рассчитал. Через несколько минут вы заснете. Я не ошибаюсь.
— Никогда-никогда?
Просто кивает.
— Никогда.
И я вдруг вспоминаю его давние слова: «Ваша жизнь — моя забота, миз Эбигейл». И ведь не лгал, обо всем позаботился.
Придирчиво осматривая мою сумку — не осталось ли где грязи, Лэй обходит автомобиль спереди и кладет ее на сиденье рядом со мной.
— Вот, вроде, и всё.
Он даже похлопывает сумочку ладонью, словно удостоверяясь, что поставил в своей постановке последнюю точку. Мне чудится, что сумка под его рукой шевелится. Или не чудится?
— Что ж, миз Мейли, — вновь официально говорит секретарь. — На этом всё. Просто закрывайте глаза и спите. Не заставляйте меня ждать.
Внутри меня зреет неуместный смешок: когда-то так или почти так говорил моя няня.
Совпадение? Подсказка?
Пытаюсь в последний раз:
— Захария… но что ты будешь чувствовать… потом?
Перегнувшийся ко мне через переднее сиденье Лэй серьезно обдумывает мой вопрос. Разглядываю его близкое лицо, пытаясь отыскать… что? Сомнение? Сожаление?
Захария улыбается:
— Свободу. Наконец заживу собственной жизнью, наконец-то не буду зависеть от вашей.
У меня вырывается истерический смешок: о да, Санни просто обязана поставить памятник на моей могиле!
— Дай мне… помаду.
От неожиданной просьбы секретарь подвисает уже в натуральном смысле — застывает все в том же неудобном положении, с недоумением глядя на меня.
— Что?
— Помада, — повторяю я. — В сумке.
Выражение его лица даже развеселило бы, не будь я сейчас озабочена тем, что говорить внятно получается с трудом. Кривлю немеющие губы в подобии улыбки:
— Хочу… красивой. Предсмертное желание.
Вот только не надо так долго раздумывать, а то я и правда засну!
— Н-ну, хорошо, — с сомнением говорит Захария. — Вы уверены, что в вашу помаду не встроен какой-нибудь… газовый баллончик?
— Увы! И взрывчатки тоже нет.
Но Лэй все равно открывает мою сумку медленно и осторожно; ты еще к уху поднеси, вдруг тикает!
Наблюдаю с замиранием сердца: вот сейчас, сейчас…
И-и-и… ничего не происходит! Захария сразу находит помаду, аккуратно снимает крышечку и, открутив на нужную длину, вкладывает в мои непослушные пальцы. Еще и зеркальце предупредительно опускает. Держу тюбик как в толстой-толстой перчатке и потому (и не только потому) вожусь с накрашиванием губ так, будто их раз в пять больше. Лэй недоверчиво следит за мной, но все равно не замечает, что смотрю я вовсе не на свой рот, а на полупрозрачное отражение старушечьего лица за моей спиной. Когда няня улыбается и медленно кивает, отдаю помаду парню.
— Спасибо, Захария.
— Не за что, миз Эбигейл, — привычно отзывается тот.
Лэя подводит его обычная дотошность: значит, наш секретарь, а по совместительству мой брат, никогда не ошибается? Вместо того чтобы просто бросить помаду обратно, он аккуратно укладывает ее в карман и пытается закрыть замочек, что у таких сумок дело нелегкое и небыстрое…
И сумка оживает.
Куклой как будто выстреливает изнутри — вовремя отдернувший голову (иначе бы ему запросто сломало нос) Лэй ударяется затылком о потолок кабины и выныривает наружу, но игрушка все равно успевает в него вцепиться. Сквозь лобовое стекло наблюдаю безмолвный спектакль борьбы человека и куклы. Парень изо всех сил пытается оторвать ее от себя — кажется, та впилась ему в шею своим улыбающимся вышитым ртом! Наконец отбросив игрушку в сторону, Лэй, кашляя и мотая головой, остервенело трет шею: воротник оторван, рубашка распахнута до пояса, на белой коже длинная черно-красная полоса (след зубов? призрачных пальцев?). Вскидывает руку, чертя перед собой какие-то знаки — в воздухе остается тающий огненный след, выпевая непонятные слова-речетатив, как та кладбищенская шаманка… Пытается изгнать призрака, вселившегося в детскую игрушку?
Пока не удается: как ударившийся о стену мячик кукла прилетает обратно. Но она изменилась, стала больше: не девочка, а уже старуха, седые распущенные волосы развеваются в свете поднявшегося месяца. Если это няня Ван… я видела ее всякой, и сердитой, и раздраженной, но никогда — такой гневной.
И страшной, да.
Белые полотнища ее платья хлещут по лобовому стеклу, скрывая от меня настороженно поворачивающегося Лэя, и я наконец отмираю. Игрушка, в которую неизвестно когда (после того обряда шаманки?) вселился дух моей няни, не только подарила мне лишнее время, но и помогла поймать за хвост уплывающее сознание. Сделать самое элементарное — заблокировать двери машины. Вытягиваю из разорванной сумочки зудящий айфон и нажимаю не глядя: без того знаю, кто это.