Наталья Кодрянская – Сказки (страница 31)
— А где твои коготки, сынок?
— Остались мои когти точиться о железные брусья.
— А где твои силушки, сынок?
— Ушла моя силушка на Сарынь-реку, обещала но весне вернуться.
И стал тут Тимошка в снегу кувыркаться, шубу свою чистить, нос да лапы на льду прохлаждать.
Ну, не горе, не обида? Пока Миша спал, два передних зуба у него выпали. И стало ему так скучно, что и сказать нельзя.
А чего, спрашивается, скучать, когда что ни день, солнце дольше в гостях засиживается, спешит всех порадовать. «Вот, думает, посвечу, погрею, откроются набухшие почки па деревьях, поди истомились, бедные, моего прихода дожидаясь».
Вербы в бархатных серых кацавейках, в золотых сережках, во все стороны качаются, боятся, что не всякий их, нарядных, заметит. Но шмель только и ждал их пробуждения и уже впился в золотую сережку. Больно затейнице, а молчит, все еще хорохорится. Старый музыкант ветер тихо движется с кипой нот — весенних песен. А от земли идет такой дурман, надо иметь крепкую голову, чтобы не опьянеть и не закружиться в весеннем воздухе вместе с жуками и бабочками.
А Мише все-то скучно, и сказать нельзя.
— Тебе бы, Миша, — смеется трясогузка, — и лето сидеть в берлоге, прохлаждаться!
А Мише от этих слов обидно стало: поймал неосторожную вертушку и зажал в кулак.
— Миша, — взмолилась птичка, — в лапе у тебя жарко, как в африканской пустыне, неба не вижу, выпусти!
Приоткрыл Миша лапу, да так, чтобы трясогузка могла только голову высунуть.
— Вот что, — говорит Миша, — расскажи мне что-нибудь веселое, да поскорее: скучно мне!
А у птички головка малая с заводом ровно на год, негде старым мыслям хорониться. Как вдруг вспомнила:
— Вот что, Михал Иваныч, совет тебе: путешествуй! Самое что ни на есть веселое. Да еще белых медведей увидишь.
Тут Миша от изумления пасть раскрыл и кулак разжал. А птичка порх, и улетела, да повыше к небу.
— Ну и чудеса, — думает Миша, — вот мы народ какой знатный: не только черные и бурые, а еще и белые медведи водятся!
И чует, горелой кашей запахло.
— Ну и дура баба, не доглядела! — сердится на свою медведиху Миша, — как же можно горелую кашу есть? поди, белые медведи кутьей объедаются, брагой запивают.
И опять одолела скука, просто беда! И с тех пор птицам от Миши житья не стало.
Целые дни проводит Миша то на поле, то в лесу: как бы ту птичку встретить и толком порасспросить про белых медведей.
Как-то в потемках вместо трясогузки поймал Миша ворону за хвост. Хоть и здорово его поклевала ворона, а все же он выпытал у нее, как добраться до белых медведей.
И захватя тайком от медведихи шапку, ни с кем не попрощавшись, пустился в дальний путь.
Будило солнце поутру Мишу, и шел он целыми днями, без устали. А как приходила ночь, устраивался на ночевку, сладко похрапывал. И во сне видел то свою медведиху, то белых медведей, а чаще всего родной лес. Долго шел Михайло Иваныч, аж мозоли натер на лапах, сорвал у березы шкурку, сплел себе лапти, и в березовых идет дальше.
А лапти ему и говорят:
— Ни к чему тебе, Миша, к белым медведям ходить, все это блажь, да и только! Нет края лучше, страны милее, чем Россия. Сам себя изведешь, нас износишь, по пыльной дороге, по кремнистым камням, сквозь кусты пробираясь. Только чур, уговор: не бросай нас на чужбине! Коль возвращаться станешь, иди тем же путем, возле сирой березы остановись, да нас подкинь: охота нам на своей стороне покой найти…
Осерчал Миша, скинул лапти.
— Без вас, — говорит, — тошно, а с вами прямо тоска. Возвращайтесь к себе, авось и без вас дойду!
И пошли лапотки. Идут по пыльной дороге, во все горло орут песни, возвращаются в свой лес под свою родную березу.
Постоял, поглядел им Миша вслед, нахлобучил шапку, и пошел через море-океан пытать судьбу.
И чем дальше идет, тем сумрачнее и небо и земля. Куда ни глянет, дичь да дебрь.
— Не пойму, — удивляется Миша, — дома лето, а тут холодина. Да и леса настоящего нет, все колючий кустарник, и еды подходящей нет, изволь грызть камни да мох.
Видно, звери побаиваются Михайлы Иваныча, никого на пути не довелось ему повстречать. От скуки на привалах стал Миша с эхом аукаться.
Как пошли, потянулись ледяные поля, стало солнце среди бела дня зевать да потягиваться, да такого зевуна дало, на ногах не удержалось и провалилось за снежную гору. Сделалось вдруг так темно, пришлось Мише идти ощупью, падать, подыматься. И ну ругать и кликать солнце!
Хоть шуба на Мише и важная, а холодновато небось. Не хочет он в том себе признаться, но здорово чихать стал на русский манер: как чихнет, получается «здрасте».
Повылезли из воды белые медведи, все, почитай, на голову выше Михайлы Иваныча. И стали его спрашивать: откуда родом, кто такой и почему такая грязная шуба?
— У меня шуба совсем не грязная, а считается куда знатной, — отвечал им Миша, — коль охотник на медведя с рогатиной идет или с вострым ножом, то целится прямо в сердце, чтобы шубу не испортить. А пришел я к вам издалека, посмотреть какие вы из себя, как живете. Да и о себе рассказать.
— Ну что ж, — отвечают белые медведи, — будь нашим гостем, поживи у нас. Тебя охотно послушаем и о себе расскажем.
Варили медведи уху и янтарной ухой Мишу потчевали.
— Не стану, — хмурится Миша, — такой ерунды есть. Где у вас тут лес, охота соснуть и поесть чего путного.
— Лес? — удивились медведи и все в голос закричали: — что это? где это водится? и как это есть надо? — белые медведи никогда леса и в глаза не видали.
— Да что же вы такие разнесчастные! — пожалел их Миша, — да всего, пожалуй, сразу не съешь, — добавил он с важностью, — вот идешь по лесу, окунешься в прохладу, в тишину. Только сук иногда под ногой крякнет, или дятел застучит по дереву, отбивает время. Нагнешься пошарить в траве, наберешь полную горсть синих, черных ягод, а то землянику красную. Под кустом сладкий гриб сорвешь, на лету золотого шмеля поймаешь. А самое чудесное в лесу, это дупло, не всякое, но частенько запустишь лапу в дупло, а другой прикроешь морду, и вытянешь соты сладкого меда. Полакомишься вдоволь, и поскорее от злых пчел заберешься подальше в густой кустарник, да завалишься спать. А как по лесу идешь топ, топ! — рябина, так та сама тебе полную шапку ягод накидает, только б ее не ломали. А то сядешь под орешник, время скоротать, примешься орехи щелкать. Да заглядишься на дуб и подумаешь: эко диво, огромный такой, пять медведей, взявшись за лапы, с трудом ствол обнимут. Подымешь голову, до верхушки никак не достать, только зря шею заломит. II каждую весну нарождаются у дуба дети-жолуди, сидят на ветках, мудрости отцовской набираются. А как подрастут, окрепнут, посходят с дерева и пойдут искать по свету себе удачи. У каждого своя доля, своя судьба. Кто обернется в орла и прямо к солнцу летит. Кто в добра молодца — и такому молодцу все нипочем: не берет его пуля, не рассечет меч. И побродив по свету без цели и без толку, странником вернется он к себе домой, станет снова жолудем, велит земле расступиться, ему местечко дать. Ляжет поудобнее, сверху землей да сучьями прикроется, и забудется богатырским сном. Нераз ту землю дождь оросит и смочит, ветер по лесу сухие листья разнесет, а там глянь, из-под земли выйдет молоденький дубок, гордо станет на сотне ног, задерет голову к небу: «далеко ли мне, спросит, до тебя?» И начнет расти не по дням, а по часам, пока макушкой в самое небо не упрется. А березки кудрявые…
Тут Миша вспомнил про лапти, плюнул с досады и заснул. Проснулся Миша от писка пингвина:
— Где вы этого чернокожего раздобыли? — пищал пингвин.
Зло взяло Мишу:
— Не желаю, — говорит, — чтобы ко мне всякая птица с разговорами обращалась: достаточно я от этой породы на своей земле натерпелся.
Хотелось белым медведям расспросить Михайлу Иваныча, что за обиду он претерпел от птиц, да не посмели гостя беспокоить: были они по нраву куда кротче Михайлы Иваныча.
Гостит Миша у белых медведей. Помог им строить из граненого льда медвежьи хоромы, натаскал простынь, одеял снежных полные горницы. Перенял рыболовную хитрость. К ухе страсть как пристрастился: ест ее и утром и вечером и в полдень. Наслушался немало сказок полярной ночи, любуясь как играют на небе багровые пазори. И нашел, что у белых медведей не такое уж плохое житье, как предсказывали березовые лапти. А вот что леса нет, свыкнуться никак не мог.
— Да что у вас тут за жизнь, — жаловался частенько Михайло Иваныч, — тьма да холод.
— А вот подожди, — отвечали ему белые медведи, — придет и к нам солнце. Усядется посреди неба золотым тюленем и станет день и ночь освещать наш край. Тут вздыбятся, встанут ледяные горы и пойдут гулять по широкому морю. От грохота да от треска смотри не оглохни, хватай багор, да гляди в оба, не то льдинами затрет. А то море примется петь песни: бывает не выдержишь и вместе с морем заголосишь. Морские песни все разбойничьи. А то сядешь на берегу посмотреть на проезжих, и кого только нет: и наш брат медведь, и круторогий олень, и семья пингвинов, моржи и тюлени вперемежку дружно плывут, не ссорятся. Чайки, так те с льдины на льдину спешат перелететь, чтобы поскорее до открытого моря добраться. А то пустишься вплавь: идет на тебя волна в корабль вышиной, а тебе все нипочем, зажмуришься, лапой загребешь, а откроешь глаза, и уж на другой волне еще выше качаешься, не разберешь где море, где небо, по волнам ли плывешь, по небу ли ходишь. Ну, да тебе не понять: для этого надо родиться белым медведем.