Наталья Кодрянская – Сказки (страница 29)
Просит она солнце:
— Солнце, задержись подольше на горе! Да скажи луне, чтобы луна в эту ночь не выпускала звезд так скоро!
Наконец-то добралась Шинь-Шинь до отцовского дворца. И только-только успела выпустить черепаху из клетки, как взблеснула на небе звезда.
А тут бегут слуги, и не заметив подмены, схватили Шинь-Шинь и повели на казнь. И вдруг видят, золотой перстенек блестит на пальце у черепахи. Удивились слуги, испугались, и поспешили скорее к мандарину.
Мандарин как услыхал про золотое колечко, да бегом, даже косы не успел прибрать. Прибежал, запыхался, смотрит: точно, на пальце у черепахи перстенек его дочери.
Ужаснулся мандарин: понял, что черепаха и есть Шинь-Шинь. И просит остаться навсегда во дворце, не покидать его: она и черепахой, все равно, будет ему любимой дочкой.
Вздохнула тихонько Шинь-Шинь, сняла с пальца золотой перстенек, подает отцу: не место ей, черепахе, в богатом дворце!
Но только так подумала, как вдруг на глазах у отца и всех слуг превратилась из черепахи в стройную девушку.
С той поры стала Шинь-Шинь покровительницей черепах и прославилась по всей поднебесной стране добротой и мудростью.
И принялся Ванг-ки за работу, да видно не в отца был, работал спустя рукава. И так разленился Ванг-ки, какая уж там работа. Ляжет под фиговую тень, дерево под боком у самого дома, и лежит, распластавшись лепешкой.
Однажды, лежа по обыкновению под деревом, глядел Ванг-ки в отцовское зеркальце: тайная мысль увидеть хотя бы тень отца не покидала его. И вдруг отчетливо видит, и это как оклик из зеркальца, кусок синего неба, а под небом уходящую вдаль дорогу. Он смело ступил на дорогу и пошел.
Долго идет Ванг-ки; дорога, то затуманясь, пропадала, то сверкая, опять появлялась, а он все шел без оглядки. И видит, прямо перед ним хрустальный дворец. Остановился Ванг-ки, любуясь. Как вдруг раскрылись двери, и выходит девушка: в руках у нее шкатулка.
— Ванг-ки, — говорит она, ему улыбаясь, — возьми эту шкатулку, а как вернешься к себе, тотчас и открой.
Ванг-ки забрал шкатулку, пообещав все точно исполнить. Заглянул в свое зеркальце и очутился у себя дома под фиговым деревом.
Да так умаялся, «дай, думает, вздремну, с дороги не мешает!» Не раскрывая, поставил у себя в головах шкатулку, потянулся, и заснул крепким сном.
И видит Ванг-ки: шкатулка сама собой раскрылась, и выходит из нее девушка. Сама печаль в ее глазах.
— Ах, Ванг-ки, — сказала она, — не открыл ты шкатулку, не исполнил моей просьбы, быть мне за то навек пленницей стеклянного царства.
Уж как огорчился Ванг-ки, что не исполнил просьбу девушки. Открыл глаза, и первое — к шкатулке.
Но ни девушки, ни шкатулки не было, все развеялось и как сон ушло.
Рису оставалось на самом донышке в глиняной миске всего-то одна рисинка, но китайцу и одна рисинка что нам полная тарелка с верхом. Ванг-ки подцепил рисинку на палочки и насытился. И опять лег под фиговую тень лежмя лежать. И стало его морить. А он в зеркальце уставился; глядит, не оторвется.
И видит, озеро, а на озере лодка качается. Он в лодку, и поплыл.
Плывет Ванг-ки по озеру мимо хрустальных берегов, а над головой пестрым облачком бабочки, из настоящей чесучи. Поманило его: «дай-ка, думает, поймаю одну». Протянул руку схватить, и сорвался. Лодка опрокинулась. И он пошел ко дну.
А там, на самом дне, стоит дворец, и такой яркий, не сравнить с хрустальным, что ему на зеркальной дороге попался. Вдруг раскрылась дверь, и выходит к нему девушка. И как давеча, так и теперь, подавая шкатулку, она улыбнулась ему.
— Ванг-ки, — сказала девушка, — если до первой звезды не откроешь шкатулку, я навсегда останусь пленницей у злого волшебника в стеклянном царстве. Сегодня последний срок!
Взял Ванг-ки из ее рук шкатулку и уж как обещался: «не забуду, до первой звезды открою». И заглянув в свое зеркальце, в тот же миг очутился под деревом у себя дома.
А уж вечер. Уступая небесный простор вечерней заре, разомлевшее солнце плывет на покой.
Загляделся Ванг-ки на зарю: как далека, а хороша! А за алой зарей, глянь, звезды.
«До первой звезды!» — он вдруг вспомнил. И прямо к шкатулке. А никакой шкатулки: все пропало.
Над ним синяя ночь. И сквозь синь ночи звезды смотрят на него тысячью глаз. А из тысячи глаз укор. Не знает Ванг-ки куда ему от стыда деваться. Еле дождался рассвета.
Под деревом в палых листьях найдешь ссохшиеся ягоды. Нам подавай связку, а китайцу и одной ягодки довольно. На заре Ванг-ки пошарил в листьях, и из собранной горстки пожевал сладкий хвостик. И насытился. И снова улегся по дневному лежать палым листом среди листьев. И все глядит в свое зеркальце, не сморгнет.
И видит он: поле, на поле конь, сверкают копыта; конь грызет удила, золотой глаз косит. Вскочил Ванг-ки на коня. И понес его конь среди стеклянных гор и хрустальных скал.
На пути дворец, ни с чем не сравнить, краше хрустального и подводного.
Конь остановился.
Раскрылись двери, и выходит корявый замшелый пень. Вгляделся Ванг-ки, а это не пень, а стоит перед ним старик, весь согнут, от злости зеленой бородой трясет.
— Зачем, — говорит, — в мое царство пожаловал?
А смотрит, будто хочет жизнь из Ванг-ки лютым глазом выпить.
Не сробел Ванг-ки:
— А вот зачем пришел: отдай мне шкатулку и твою пленницу!
Не сразу ответил старик: его грозная бровь на бровь находила — туча на тучу.
— Ладно, бери и шкатулку и мою пленницу, а взамен… — и пальцем, как корень, не переломишь, он ткнул в зеркальце.
А зеркальце — единственная у Ванг-ки память о отце. Как ему с ним расстаться? Но вспомнив свою вину, дважды нарушенное слово, Ванг-ки сунул в корневище черных пальцев старика волшебное зеркальце.
И такой грянул гром, содрогнулось с конца в конец стеклянное царство до самой глуби, где дремлют подземные огненные драконы. И раскололся хрустальный дворец надвое.
А когда Ванг-ки очнулся, стены дворца сомкнулись, и Ванг-ки оказался заперт за семью заклятыми замками.
И выходит к нему девушка. Он не мог не узнать ее: дважды брал у нее шкатулку и дважды нарушил клятву. Улыбка ее поблекла, и укор в глазах.
— Вот что ты сделал, — сказала она, — ты погубил и себя и меня, — но видя отчаяние Ванг-ки, пожалела его: — не печалься. Над всем должна быть надежда. Только смотри, не плошай, или быть нам до конца жизни в заточении у злого старика. А теперь слушай: наступит ночь, придет колдун, хозяин стеклянного царства, станет играть со мной в кости, тут ты потихоньку зеркальце и стяни. В игре он как слепой, ничего не заметит. Вот тебе в помощь игла, нитки, ножницы, авось пригодятся, но только помни: что ни увидишь, что ни услышишь, не прислушивайся и не оглядывайся.
Удивился Ванг-ки: в руках девушки были те самые ножницы, нитки, та самая игла, он не мог ошибиться, отцовское наследство.
Наступила ночь. В воздушной кисее китайская луна тихо подплыла к дворцу и приплюснулась лицом к окну. В стеклянном дворце стало светлым-светло, куда в солнечный день! И от лунного серебра замелькали у Ванг-ки в глазах черные, чернее пекинского чая, комары. А как пробила полночь, появился волшебник, расстелил на полу цыновку, уселся поудобнее, а зеркальце возле себя положил у правой коленки. Да ненароком и загляни, а в зеркальце Ванг-ки торчит, вот он: спрятался за занавеской, жмурится от света.
Сразу разгадал старик тайную мысль своей пленницы, но и виду не подал.
Нынче уговор, сказал волшебник, — кто проиграет, тому сказывать сказку! — и подкинул кости.
Девушка не перечила: она привыкла, мало ли еще какой дури под старым пожелтевшим черепом!
А Ванг-ки больше всего на свете любил слушать сказки. Забыл он, совсем забыл, что во время игры должен стянуть зеркальце. Развесил уши, ждет сказку.
И поняла девушка, что волшебник своими чарами отшиб у Ванг-ки память. Нарочно проиграла старику, хоть и была в игре ловка, как белка в ветках. И за сказку.
— Есть на свете добрый юноша Ванг-ки, — так начала она свою сказку, — душа его из мира сказок.
— Ванг-ки! — перебил старик, — это тот лодырь и лежебока.
— Нет, он прилежный работник, — живо сказала девушка, — искусный портной. Встанет до зари и работает до заката. И только когда скроется солнце, он подымается с цыновки, чтобы поблагодарить Бога за хороший день.
Колдун недоверчиво покачал головой:
— Как мне помнится, этот лодырь никогда не держит слова: ни толстяк Ли, ни кощей Ли-ту-и больше не дают ему заказов.
— Все это верно, и такое с ним бывало, — усмехнулась девушка, — но зато Ванг-ки всегда был отзывчив и храбр: однажды, чтобы наказать злого волшебника, у которого томилась пленницей молодая принцесса, он не побоялся отрезать ему косу.
Эти слова были для Ванг-ки как жало. До краев переполнилось его сердце отвагой. Смело вышел он из своей засады, ухватил старика за косу, крепко намотал ее на кулак. А у того с перепугу глаза на лоб; не своим голосом, а долгим песьим воем, запросил пощады.