Наталья Кодрянская – Сказки (страница 19)
Набрала царевна полную горсть и всю до капельки выпила. И сердце — ее стеклянная бутылочка — доверху наполнилось ключевой водой. Ровно пламенем обожгло царевне грудь — расплавил огонь стекло, и забилось у царевны настоящее человечье сердце. И стала она как солнце щедрая, как месяц светлая, как звезды чистая.
Легко поднялась с земли Незлобушка, и впервые в своей жизни закружилась, запрыгала, запела. Олень и мышка, как услышали песню, со всех ног прямо к ручью.
То-то была радость.
А какие три клятвы, как ни пытали, царевна ни слова, а у ручья нечего и спрашивать: хоть всю его воду выпей, не скажет.
Щедрость, свет, чистота — без слов сияли на лице Незлобушки.
Наклонилась она над синим Днепром, и в ясном его зеркале не такая она, как обычно — чернобровая с пламенеющим мечом в руке, а смотрит простоволосая во вдовьем платьи, с косами летящими по ветру. Еще ниже нагнулась она и перешла реку вброд. И Днепр на том месте, где мать ноги свои окунула и замочила подол, с горя высох — мелью со дна поднялся.
И пошла она странницей куда глаза глядят!
Падал снег, заметал дороги-пути, и не раз пуховый платок страннице на плечи накидывал, не замерзла бы.
А на свинцовом небе стыло желтое солнце.
Тише шаг по снегу — глуше горе.
Вышла странница на столбовую дорогу. На перекрестке трех путей остановилась. Задумала-загадала: кого первого она повстречает, тот и порешит ее судьбу.
Выскочил на дорогу заяц, увидел странницу — от страха на задние лапы присел, сердца не чует, а над верхней губой ледяные сосульки дрожат — усы.
— И куда ты, косой, путь держишь? — спрашивает странница.
— В лес, — осмелел заяц, — там нынче у зверей сходбище… — и сгинул.
Глянула странница: и впрямь — по правую руку лес. Часовым перед странницей ворон маячит, взад и вперед шагает — а по снегу след, ровно полчища шли этой дорогой.
Подняла она хворостинку — сухой валежник, на ворона замахнулась:
— Уходи, гость непрошеный, еще накликаешь новую беду!
Не уходит черный, взад-вперед шагает.
Шел волк, не простой — белая пометина на лбу, съесть хочет странницу. А как вскинула она на него глаза, будто два солнца взошло. И вспомнил волк, что над Киевом каждый день два солнца встают: одно для сирых, другое зверям.
Ужель пал город Киев?
И зорко смотрит: у странницы трех пальцев не хватает на левой руке, а на пятках горит чистое золото — время не смоет, путь не сотрет.
Проходили полевые мыши — в каждом кустике, что метелкой из снега торчал, они видели врага, и от страха всем тельцем тряслись, а от долгих стоянок на холоде носы себе отморозили. Так быстро прошмыгнули они мимо странницы, она их и не приметила.
Старый вепрь возвращался с прогулки: клыки давно были подломаны, на ногах копытца стерты, а ярость все та же — лютая. Как увидел он странницу, вспомнил старые обиды, как сыновья ее не раз по лесу его травили. Только хочет вепрь на странницу кинуться, как налетел на него черный ворон — глаза ему выклевал.
Поднялась в поле пурга, плотной снежной стеной окружила странницу. А ворон взмахнул крылом и улетел.
И не то снится ей, не то наяву: заяц, усы — ледяные сосульки, за рукав ее тянет в лес, охрипшим со страху басом зовет:
— Тебя, мать, звери на совет пожаловать просят! — и косым глазом подмигивает.
Спохватилась странница: ведь зайца-то первого на перекрестке дорог встретила; с ним, значит, и дальше идти судьба.
Пришли они в лес к зверям в их становище.
Тут поднялся медведь, за медведем поднялись все звери, до земли страннице поклонились.
Говорит медведь:
— Тебе, мать, первое слово.
Расступился лес, и предстал перед зверьми в дыму, в пожарище, город Киев.
— Сынов и дочерей моих враг убил. Трава, что из-под камня вылезла, и та от горя под землю ушла и там повяла, повысохла. Дома кирпичными горками повалились, из синих окон души повылетали, из труб дыму уж не подняться. Мостовые залиты кровью, по ночам полыхают пожары и до утра горят.
Унес ветер голос, и снова сомкнулся лес.
Стоит перед зверями странница, горестно подперши культяпкой исплаканную щеку.
Вырывал каждый зверь у себя по клоку шерсти, наряжали странницу — говорили-приговаривали: будь шуба волчьей.
— В час, как покроет землю ночная темь, беги, мать, волком под Киев, от твоего грозного завывания враг дрогнет!
Обрядили звери странницу в волчью шкуру, и только хвоста не было. И тогда волк с белой пометиной на лбу, обливаясь черной кровью, отгрыз себе хвост и отдал страннице.
Серым волком рыщет мать по разоренной русской земле.
А когда через Днепр перепрыгнуть серый волк хотел — передние лапы его до берега не достали — видно, не пришел еще час.
Тут обернулся волк утицей, и серая высоко в небо поднялась.
Белые облака по небу ходят, а меж них серым облачком утица. Жалостно плачет она, причитает:
— Что, земля, маком нынче по весне не убрана, не украшаешься? Руки, кровью залитые, из недр твоих подымаешь. Напрасно заря красным кумачом небеса зажигает, на земле ночь. Мой город разрушен, рощи и дубравы сожжены. Кладбища высоким земляным холмом поднялись, в неубранных могилах сорок братьев спят. Я летала над могильным холмом, звала каждого брата по имени — ни один не откликнулся, из темной могилы не встал. Будь, земля, им матерью нежной и милостивой. Сорок дней перед каждым ставь стакан с водой — как их душенькам пить захочется.
На перекрестке трех дорог, где бурей расщепленный дуб стоит, в чугуне ворон живую воду копит: немного еще, и до краев наберет.
— Вы, ветры, на ваших крыльях ворона несите, подымайте мертвых; пусть зашумят дубравы, звонко защелкает соловей, и широкое небо раскинется над русской землей!
И опять в золотом венце высоко над Днепром стоит мать городов русских: в руке у нее архангелов меч, а в глазах два солнца — одно для сирых, другое для зверей.
И полетели сани по первопутку.
Где ни пролетят, снег с елок так и валится, яркими звездами засыпает землю. Косой только хотел на санки прыгнуть, прокатиться, да не рассчитал, перемахнул, и носом в сугроб зарылся. Больную лисаньку сани подобрали и повезли к самому лисьему лазарету, подождали пока два лисьих санитара ее на носилки не уложили, и дальше — только по снежку полозья поблескивают.
Под санями не раз серый волк сиживал, от охотника хвост хоронил. Деда-Мороза на елку возили. И хоть страсть как хотелось — ни серебряной звездочки, ни золотых карасей бумажных для себя не просили: знают, все елочное для деток.
Повезли и Весну-красну, да в лесу ее кинули — уж очень тяжела. В одной руке несла она целый мешок рыжих веснушек, а в другой солнечный луч — буравить промерзлую землю, и алмазный ключик — реки вскрывать. А в ногах сундучок, полон трескучего граду; тоже птичек заморских клетка; масляных и водяных красок большая коробка, и ведерко и кисти — лес красить; из бересты лукошко, полное писанок к Христову дню: рябенькие и в затейливых узорах; кукушкины серые, и золотое неведомой птички — да всего, что с собою Весна привезла, не счесть.
Катят санки, легко им и весело.
А как Весна вышла по полю прогуляться, санки — что им делать? — решили в тележку обернуться.
Ездили они в турецкую землю, у самого султана на кузнице дней пять простояли: кузнецы турецкие лили и выковывали колеса из чистого серебра. Не санками, а тележкой вернулись они домой на русскую землю.
Случайно прикатила тележка на ярмарку. Остановилась поглазеть, ярмарочной сутолокой полюбоваться. Да так раззевалась, и сама не заметила, как украл ее какой-то горе-человек. Три года она ему служила, пока по-миру не пустила: не к добру, знать, не на пользу краденое.
В первый год повез купец мешки с овсом, да градом овес побило; во второй год купец вез сено — огонь от несмазанного колеса пошел, и все сено сгорело; только тележке хоть бы что, так и блестит, как новенькая; на третий год вез купец муку — в воду тележка ее всю и перекинула. А как разорила купца, ушла, и дальше катит, не то в пермскую, не то во владимирскую.
В это лето засуха была страшная. Колос на поле не подымется, ветер сухим листом не колыхнет.
Шел попик по огненной от солнца земле, тряс серой козлиной бороденкой, широко оловянным крестом махал слева направо, осеняя поля; дымно чадил ладаном дьякон — в кадиле огоньки все никак не могли разгореться, а сухость дикая. Певчие только тявкали, не пели — в глотках пересохло. Хоругви на солнце горели золотой путеводной звездой, а за ними черная голодная саранча — толпа. А небо чистое, ни одной тучки.
Повстречала тележка монашка в черной скуфейке, сам белехонький, с лица смирный, глаза в землю опущены, будто ищет чего, а в руках облако, в три раза больше чем сам он. Пожалела его тележка, вместе с облаком на себя усадила. Да как рванула, понеслась — на глубокой колдобине монашка с облаком и вывалила. Что тут стало! Гром грянул, молния к небу взвилась, дождь из облака так и полил.