Наталья Кириллова – Суженая императора (страница 35)
Во главе легиона, само собой понятно, стал Иосиф Трумпельдор. Он был прекрасный солдат, герой, презирающий смерть, готовый на самопожертвование ради своего народа. Но именно эти черты его — излишняя воинственность при властолюбивом характере, повлекли за собой ряд серьезных ошибок и неумение наладить дело легиона так, как мы все себе первоначально представляли...
Ответственность его еще усугублялась тем, что он стал батальонным командиром в чине капитана английской службы. Он должен был помнить, что дело "еврейских полков" так же ново, как новы на еврейской улице "трудовые артели", и он должен был поэтому относиться к этому делу сугубо осторожно, а этой-то осторожности он и не проявил. Мы, солдаты и офицеры легиона, не чувствовали в нем реального начальника. Он представлял собою некое таинственное, мистическое, опоэтизированное существо, сросшееся со своим конем и мчащееся в неизвестную даль, не задумываясь ни на секунду над тем, что там впереди: неминуемая смерть или победные лавры.
Поистине можно сказать, что история легиона — это история И.Трумпельдора, и если были неудачи и ошибки у легиона, — то это ошибки и неудачи И.Трумпельдора. Он мнил, что легион — это он, он один. Несмотря, однако, на все ошибки и неудачи, он и легион заслуживают того, чтобы память о них жила в народе и не была забыта.
История Галлипольского отряда — это история сплошной неудачи. Правда, это была честная, благородная неудача, но все-таки — неудача. События развивались медленно, и ошибка Трумпельдора заключалась в том, что он хотел искусственно ускорить события.
Действительность разбила многие надежды и планы Трумпельдора, раскрыла всю иллюзорность его попытки "через Галлиполи войти в родную страну". Его порыв был реально бесплоден, но это был порыв подлинного рыцаря. Он говорил: "За страну, в которой я был оратаем, в которой стремлюсь в будущем ковать счастье народа, стоит сражаться. Что такое человеческая жизнь? Ведь это ничто в сравнении с жизнью народа. Отчего же не пожертвовать жизнью ради родины! Хорошо умереть за Родину!"
Этим настроением Трумпельдор сумел заразить весь свой отряд. Стоя во главе легиона, он своей обаятельной личностью сумел увлечь за собою и мечтателя, и скромного "шойхета",79 и веселого гуляку, и угрюмого земледельца, ибо в тот момент они верили, что на земле все люди, все евреи — Трумпельдоры. И мне, одному из этих легионеров, радостно было знать и ощущать, что в кипящей толпе народа есть не один, кто верует в святые идеалы и подвиги. Нас была горсточка. Многие из нас пали. Но наше дело живет. Оно молнией ворвалось в нашу жизнь и все в ней зажгло и осветило.
"У нас нет имущества для защиты, — выступим на защиту великой идеи", — такими словами звал нас за собой Трумпельдор. И мы пошли за ним, не задумываясь, как и он сам, над тем, что нас ждет впереди: смерть или слава.
Кто следил за практической деятельностью Трумпельдора в Галлипольском отряде, не мог не сознавать, что в практическом обращении с живым материалом он был положительно беспомощен. Мысль о том, что надо "показать этим англичанам" еврейскую отвагу и "выдержать" у них какой-то "экзамен", по-видимому, абсолютно завладела им, и он совершенно утерял то чутье, без которого и в менее ответственных делах трудно разобраться, не оступившись среди угрожающих противоречий.
С большой торжественностью прошла в легионе присяга. Капитан Трумпельдор в присутствии посторонней публики, Grand-Rabbin80 и полковника Петерсона,81 английского офицера, под ведением которого находился еврейский отряд, говорил легионерам: "Мы идем не в Палестину, но ради Палестины, и помните, ребята, что с томлением в душе и тревогой во взоре ожидаем мы первого боевого крещения. Оно придет, и я верю, что легионеры не дрогнут, ибо, добровольно наложив на себя великие тяготы войны, они должны радостно идти на служение народу, как идут на празднество". И он не ошибся. "За исключением одного, — говорит полковник Петерсон в свой книге об этом легионе, — все обнаружили удивительное спокойствие и самообладание во время высадки на Галлипольском полуострове. Они как будто совершенно не сознавали окружающей их опасности".
Началась усиленная работа. Через несколько дней легион выступил в лагерь. Не только солдаты были неопытны, но многим из начальствующих: офицерам и унтер-офицерам, нужно было учиться, как надо командовать. С большим рвением занялись они всем этим; и всего после трехнедельной лагерной жизни отряд был отправлен на Галлиполи. Первая и вторая роты, во главе с полковником Петерсоном и Трумпельдором, ушли на одну позицию, а третья и четвертая роты — на другую. Первая и вторая роты вернулись "победоносно" из Галлиполи, а третья и четвертая не вернулись, а их вернули... Сказалось отсутствие в их среде "капитана Трумпельдора".
***
1915 год был годом особой напряженной деятельности для Трумпельдора. Этот год был для него годом военных переживаний. Он, мирный пахарь, мечтатель, утопист, будущий организатор "Гехолуца" — воин. Ирония судьбы! Вегетарианец, толстовец, рыцарь труда, он всю свою жизнь воюет, ставит на карту свою и чужие жизни. Нелегко обошлось ему это; он страдал физически и морально. Две военные кампании проделал он: одну — в 1904 году, в Порт Артуре, а другую — в 1915 году, на Галлиполи. Там — бесстрашный рядовой, здесь — бесстрашный капитан. Там воевал за чужой идеал, тут — за свой, сокровенный. Тогда он был юношей, теперь мужчина 34 лет. Тогда он лишь начинал давать побеги, а теперь он был уже вполне зрелый и расцветший деятель и вождь. Ответственность тогда у него была лишь перед самим собою, а теперь ответственность на нем была огромная.
Между тем, он, видимо, относился к этой ответственности легко и все ставил на себя. О, эта ответственность! Всем хотелось понять, как мог он — умный, отзывчивый идейный, принять на себя ответственность за все те бедствия, которые он внес своим согласием предоставить еврейский легион как вспомогательную силу англичанам в Галлиполи, стать Zion Mule Corps82 — вместо того, чтобы, согласно первоначальным обещаниям, вести его в Палестину для освобождения страны. Ведь скажи он: "Нет, мы в Галлиполи идти не можем и не должны", — не пошло бы 90% легионеров...
* * *
В конце лета 1915 года я вынужден был покинуть Египет из-за болезни. До лета 1919 года я с Трумпельдором не видался. За эти четыре года утекло много воды, многое изменилось. Когда я увидел его после долгой разлуки в Крыму, я заметил, что он постарел, хотя бодрость и душевная молодость остались теми же, что и раньше. Та же обаятельность, то же настроение, та же вера в правду своего дела.
В Крым попал он из Петербурга, а туда приехал он из Лондона.83 В Лондон прибыл он из Египта после того, как лорд Китченер84 осудил Дарданельскую кампанию и английские войска были эвакуированы из Галлиполи. 1-я и 2-я роты еврейского легиона также были эвакуированы и распущены. Еще незадолго до этого он приезжал из Галлиполи в Александрию с целью вербовать добровольцев для пополнения легиона, так как многие выбыли из строя. И вдруг вся затея оборвалась.
* * *
Трумпельдор не был солдатом по призванию несмотря на свою "воинственность", он не был профессионалом военного дела. Душевно он был далек от него. Свою огромную силу воли, свою железную энергию он отдавал, главным образом, не для ратного дела. Солдатом он стал volens nolens;85 это было для него лишь средством, орудием для достижения основной задачи — мирного строительства. Он звал к труду, к знанию, к культуре. Он верил, что умственный и физический труд равноценны. И мысль эту он кладет в основу созданной им трудовой организации "Гехолуц". На всем, что бы он ни делал, явственно отпечатывается одна и та же мысль: только мирным трудом мы сможем возродить нашу старую родину. Он — против убийства, против насилия и только за идеалы труда он всю свою жизнь боролся. Он прибегает к военным методам только как к средству под влиянием необходимости. Сама смерть его на границах Палестины имеет символическое значение: пусть дипломаты и воины устанавливают какие угодно границы для нашей страны; действительные границы ее там, где покоятся наши герои Трумпельдоры. Основываясь на их жертве, мы можем сказать словами В.Жаботинского: "Ничего, о горы Галилеи, Тель-Хай, Кефар-Гилеад, Хамара и Метула, нашими вы были, нашими и останетесь". Появятся другие Трумпельдоры, которые будут вас строить, жить в ваших строениях и охранять их. Первым Трумпельдор должен был умереть, чтобы смертью своей указать другим новый путь, путь возрождения, путь жизни, путь строительства.
Реувен Рубинштейн. Трумпельдор в дни революции
В мою дверь постучались.
— Войдите!
Просунулась голова одного из сотрудников нашего сионистского "мерказа". Таинственное выражение лица, весело играющие глаза...
— Вы знаете? Трумпельдор пришел!
Вот уже несколько дней, как в сионистских кругах Петрограда, в особенности среди молодежи, не перестают говорить о Трумпельдоре. Это было в один из бурных летних месяцев 1917 года, в дни необычайной политической напряженности, когда волны революции мощным неудержным прибоем бушевали на петроградских улицах, на собраниях, в печати, в обществе. Жили со дня на день возбужденно, нервно окунаясь головой и душой в шумный водоворот слухов, событий, дерзаний и свершений. Мы, сионисты, были особенно обременены тяготами тех дней. Недавно справили Седьмой всероссийский съезд, готовились к выборам в общины к ВЕСу (Всероссийский еврейский съезд),86 к учредительному собранию и ко всякого рода выборам, конференциям, митингам, демонстрациям. Все силы мобилизованы до полного исчерпания. Сионистское движение87 совершенно неожиданно для нас, "людей центра", широко распространялось. В такие дни личность, единица почти не влекла к себе ничьего внимания. На сцену выступала масса, тысячеголовый коллектив, а в приманчивой дали рисовались задачи широкого охвата, непостижимых глубин...