Наталья Караванова – А зомби здесь тихие (страница 73)
Баба Галя уперла руки в бока.
– А она тебе не доченька разве? Чай, не двадцать уже, чтоб привередничать, к сорока дело. Может, и не родишь больше, бери, что Бог послал.
– Брать?
– Бери, бери, видишь, дите плачет, кушать небось хочет, а ты, мать-ехидна, даже к груди не поднесешь.
Девочка и впрямь плакала. Беззвучно, отвернув головенку от матери. Мокрые капли стекали по мертвым щечкам и падали вниз.
Во дворе раздался шум.
– Идут все-таки, ироды! – воскликнула баба Галя. – Ах, Михална, ну, змея проклятущая…
– Кто, мам?
Та ее не слушала.
– Так, дите к груди давай, – скомандовала она. – И не жмись, не жмись… – она сдернула рубашку с дочерней груди. – Мужики будут, пусть пялятся.
Выскочила на крыльцо.
Толпа из пяти мужиков и семерых баб ввалилась за калитку, потрясая вилами, дробовиками и самодельными факелами (электрификация всей страны до деревни, конечно, добралась, но понесла на этом пути значительные потери; да и правильней оно, с факелами-то, исконней!). Ввалилась громко, однако не очень уверенно и тут же замерла, завидев в руках бабы Гали старенькую охотничью винтовку.
– Чего приперлись, соседушки?
– Тык ведь это… чертенок у вас народился. Лешачья дочь! – заявил дед Лукьяныч. Самый смелый, видать.
– Сам ты черт лысый! Дите у нас как дите. Ну, серенькое, да, но живое же. А вам бы лишь воду мутить.
– А ты покажь! – крикнула, вылезая из-за спины мужа, Глашка, здоровенная бабища с серпом наперевес.
Вот стерва окаянная.
– А и глядите. Только вилы бросьте, не пущу иначе.
Любопытство пересилило страх. Бабы и мужики осторожно потянулись в дом. Заходили и замирали на пороге. Тоня сидела на кровати, пугливо прижимая дочь к пухлой груди. Девочка мирно почмокивала губами. Тонкими, синенькими. Но чмокала же… И пахло от нее… да никак от нее не пахло. Ни мертвечиной, ни гнилью какой.
Новоявленные инквизиторы растерялись.
– Это, – наконец сказал Лукьяныч. – Тык обычная, что ль?
– Да глянь на нее, какая ж обычная! Подрастет, нас всех сожрет! – Глашка погрозила дитю воздетым кулаком.
– А ну мне тут руками махать! – прикрикнула на нее Галина Дмитриевна, качнув винтовкой. – Сама всех посожрешь скорее, чем девка Тонькина.
Бабы захихикали. Не в бровь, ой, не в бровь!
– Тык, говоришь, не будет жрать, значит? – сощурился дед.
– Нет, – отрезала баба Галя. – Дите и есть дите. Неужто младенца угробить хотите?
Почесав затылок, Лукьяныч вздохнул, выпрямился.
– Мы, конечно, техникумов, как ты, не кончали, может, тебе и видней. Только ежели выживет, к нашим чтоб не лезла.
– Не полезет.
Не опуская винтовки, баба Галя принялась выгонять дорогих гостей.
Спровадив всех, уселась на стул, подкрутила радио так, что из него затрещал бодрый Утесов.
– Ма.
– Чего, доча?
– Как звать-то ее будем?
Тоня кивнула на младенческое личико. Баба Галя прищурилась.
– Глазки у нее серенькие… вылитая прабабка. Машенькой назовем. – Она тяжело поднялась, подошла ближе, погладила крошечную дитячью головку с пушком светлых волос. Прошептала внучке: – Ты не переживай, деточка, не переживай. Наладится все. Ну и что, что мертвенькая, ну и что, что лешачка. Все ж таки не чужая…
Маша подняла глаза. Оглядела обидчиков. За что, мол? Шла, не трогала.
– Иди, иди! – заорал Артемка и наклонился за вторым камнем. – В землю заройся, червяков корми, а к нам не приставай!
– Пошла вон, мертвячка! Чтоб у тебя нос отвалился! – Олеська расхохоталась собственной шутке и вслед за братом швырнула в девочку щебенкой.
Маша развернулась и пошлепала обратно к дому. Висок рассечен. Баба Галя говорила, чтобы она не смела гулять пораненная. Мало ли, кровь не течет, зато «инфекцию подхватить, как траву посадить».
Дома, поохав, Галина Дмитриевна усадила внучку на стул, достала нитки с иголкой и принялась зашивать порез.
– Сколько можно повторять, не ходи мимо Тимофеевых. Обогни по оврагу. Подумаешь, собаки лают. Они на цепи все, а этих сорванцов разве на цепь посадишь? Так и будут обижать тебя.
Она отрезала нитку и счесала прядку волос с темечка, прикрывая шов.
– Да, бабушка. – Маша слезла со стула. – Можно мне на чердак?
– Иди, детка.
Галина Дмитриевна оглянулась на Тоню, провожавшую дочь затравленным взглядом.
– А ты не сиди сиднем, обедать давно пора. Машеньке кушать надо, вон какая бледненькая.
Тоня поднялась, откинула крышку подпола, полезла за картошкой.
Бледненькая… Она всегда бледненькая. Шесть лет уже. Растет, ходит, говорит. И не дышит. Тоня накидала клубней в фартук, потащила наверх. Ее мать уже вовсю орудовала на кухне. Вывалив картошку на газету, Тоня взялась за чистку.
– Мам, она ко мне ночью приступает, – сказала она вполголоса. – Подойдет, стоит и смотрит. Не двигается, только бормочет чего-то иногда.
– Ну и что? – громыхая кастрюлями, отозвалась баба Галя. – Испугался чего ребенок в темноте, к мамке подошел, эка невидаль.
– Она не так смотрит… по-другому. А на чердаке зачем целыми днями пропадает? Заглянешь к ней, сидит спиной, копается перед собой чего-то, а подойдешь, в руках пусто.
– Играет дите. С кем ей еще играть, ежели во всей деревне ни одной подружки? Нормальная у нас девочка. Ты выдумывай меньше!
Тоня не выдумывала.
Большие напольные часы с маятником, дедушкин подарок, оттикали три часа утра, когда она почувствовала – опять. Не шевелясь, глянула сквозь ресницы. Так и есть. Пришла. Стоит. Взгляд блеклый, мутный, как у дохлой рыбы… хотя каким ему еще быть? Нет, ну чего ей надо? Чего?! Ох, надо было с самого начала тетку Анисью слушать.
В ладошке девочки что-то блеснуло. Тоня едва удержалась, чтобы не вскочить и не заорать. Линейка… Господи, пусть это будет металлическая линейка, которой бабушка листы разлиновывает. Пожалуйста. Только не…
Девочка подняла руку.
– Поиграй со мной, мама.
Тоня сжалась в комочек, скованная внутренней удушливой волной. Ни двинуться, ни вздохнуть. Да что ж это творится! Родная дочь…
Девочка потопталась еще немного, опустила ладонь. Положила блеснувший предмет на стол и ушла в свой угол, задернув ситцевую шторку. Обмирая и холодея, Тоня спустила ноги с кровати, подкралась к столу.
Линейка?
Тоня судорожно выдохнула, взяла нож за рукоять и убрала на верхнюю полку. Подумав, выгребла из ящика все остальные ножи и, стараясь не греметь, переложила туда же. Затем на цыпочках вернулась к постели и нырнула внутрь, натянув одеяло до самого носа. Заворочалась на соседнем диванчике Галина Дмитриевна, но шторка, отделявшая маленькую Машину кроватку, не шелохнулась. Тоня выдохнула. Все хорошо. Все хорошо. Пока.
Палец отсох. Это было понятно сразу. Что ж она, свою дочь не знает, что ли? Конечно, у нее и обычно-то пальчики живостью не отличались, но этот, похоже, умер окончательно. Тоня подвела девочку к свету, еще раз внимательно осмотрела ладонь. Так и есть. Мизинец почернел, кожа обтянула косточки и суставы. Того и гляди, отпадет.
«Кончается, – подумала Тоня. – Совсем она кончается».
Неожиданно всхлипнула. Как бы ни было – дочка ведь. Но да что поделать. Природа берет свое. Знать, Господь решил, что довольно они помучались, пора и отдохнуть. Им всем.