Наталья Караванова – А зомби здесь тихие (страница 75)
– Она все это, она, Глашка! Растрепала в Савиновке, а оттуда и до райцентра добралось. Ладно, – она уперла руки в бока, – поговорю я с ним. Но дверь за мной запри. И Машеньку не показывай. Даже если рваться будет. Сдадут нашу девочку в лабораторию для опытов, тогда поминай, как звали.
Тоня кивнула.
Баба Галя вышла на порог.
– Ну чего ломишься почем зря? Слышим мы тебя.
– О! Здравствуйте! Вы Галина Дмитриевна, так? А меня Василием зовут. По поводу вашей внучки я. Единственный, между прочим, кто согласился в вашу глухомань… простите, деревню ехать. До вас добираться – черт ногу сломит. Можно пройти? Мы про нее заметку напишем, на весь центр прославитесь. Не думайте, денег дадим, если что. Но надо бы посмотреть для начала…
– Не тараторь, – сурово оборвала его баба Галя.
Тоня подслушивала под дверью. Нет, ничего этот корреспондент от бабки, конечно, не добьется. Галину Дмитриевну на мякине не проведешь, она и не такие баталии выдерживала.
Так и вышло. Помучившись минут двадцать, парень отправился искать счастья у соседей. Авось из них что вытянуть можно. Из них-то вытянет.
Тоня покачала головой. Ну вот, пришла беда, откуда не ждали.
– Я к вам завтра зайду, – бодро пообещал Василий. – Не думайте, я уже договорился. Переночую вон в том доме, а с утреца сразу и наведаюсь.
Баба Галя сдвинула брови, погрозила пальцем, но парень лишь расхохотался.
Ночью Тоня вертелась, не в силах сомкнуть глаз. А ну как действительно придет. И вообще здесь на неделю останется. Шила в мешке не утаишь, да и соседи добрые наверняка все, как на духу, выложили. И про отца сказочного, и про то, что живность пропадает. Отец… знать бы еще, кто Машкин отец. Казался человеком… Тоня вздохнула.
С детства Василию снился «плохой» сон. Он на странном, полуразвалившемся корабле, вокруг никого, лишь бушует шторм, и темень такая, что хоть глаза выколи. Вот огромная волна надвигается на суденышко, на миг замирает над ним и всей мощью падает, срывается вниз. Маленький Вася заслоняется ладошками, но волна не видит этой хлипкой преграды и сносит его в море, как крохотную щепку. Он задыхается, молотит руками и ногами – утром мама пожурит за сбитую в ком простынь – и в ужасе выныривает на поверхность. Но его беды еще не окончены. Мальчик плывет по морю, а сзади уже нагоняет… нечто. Мокрое, склизкое, большое, с двумя остекленевшими глазами и, самое страшное, с огромными острыми зубами. Призрачная акула! Вася гребет изо всех сил, но чудовище настигает его, мальчик оглядывается и видит лишь холодный, равнодушный интерес хищника. Хищник распахивает пасть, и когда зубы уже почти смыкаются над Васей, тот пищит. Тоненько, жалобно. И… просыпается под верещание будильника.
Сон был очень натуральным, повторялся с завидной регулярностью и портил Василию личную жизнь (какой девушке понравится, когда ее, мирно спящую, внезапным ударом в печень отправляют на пол – тут извиняйся не извиняйся за приснившийся кошмар). Поэтому однажды Василий пришел устраиваться на работу в местную скандальную газетенку. Писать обо всякой чепухе, попробовать «призраков» на вкус. Пока не отпустит.
И действительно, скоро отпустило. А после нескольких статей пришел и азарт. Вот как, например, с этой девчонкой…
Луна едва не ослепляла. Василий поморщился. В такую ночь идти – себя подставлять. Но зудело, зудело неимоверно! Если хоть что-то из вываленного на него деревенскими сплетницами правда, то… Какое там УФО, какие прилипающие к телу ложки. Сенсация века! И утрет он нос тем гадам, что отправили стажера «в поля» без суточных, за свой счет.
Ага, облако. Отлично, теперь можно нырять.
Василий откинул крючок на калитке, скользнул внутрь. Подобрался к самому окошку и прижал ладони к стеклу, пытаясь разглядеть что-нибудь внутри. Нет, ничего… Тишина темнота. Парень попереминался с ноги на ногу. Ну а чего он ждал? Мертвых с косами? Ведьм с котлом?
Обычный деревенский участок, обычный дом, обычные люди… с необычными проблемами. Или вовсе без проблем. Соседи и не такого напридумывают. Но ведь не пустила его бабка внутрь. Значит, есть, что прятать. Есть! Или нет? Да мало ли, что там в доме. Может, самогон варит и делиться не хочет.
Прошло минут двадцать – по-прежнему тишина.
Чем дольше Василий стоял под окном, ежась от налетевшего ветра, тем меньше верил в кровавого ребенка-зомби, пожирающего по ночам свиные мозги, в его полоумную мать, в чернокнижные ритуалы, в пентаграммы на стенах, в эти странные мертвые пальцы…
Две крошечные ладошки приникли к стеклу с той стороны. В набежавшей туче образовался разрыв, лунные лучи осветили землисто-серое личико. Неживые, подернутые пленкой глаза уставились на него с акульим любопытством. Желтые зубы медленно оскалились в улыбке.
Девочка опустила руку куда-то вниз и вновь подняла ее. С ножом. Небольшим, удобным для детской ладони ножом.
– Поиграй со мной, – прочитал он по губам.
Не вопль, не крик… Писк. Нечеловечески громкий писк огласил окрестности. Отпрянув от окна, Василий бросился бежать, но растянулся, запнувшись о какую-то корягу. Или не корягу.
Рядом стояла женщина лет сорока пяти, участливо протягивая ему руку.
– Не ушиблись? Не бойтесь Маши. Вы же хотели ее посмотреть? Так пойдемте в дом.
– Я… не… – Парень отползал к калитке. – Я потом. С утреца, как обещал. Сейчас поздно уже.
– Что вы, совсем не поздно. Я как раз уговорила бабушку, она не станет нам мешать. Пойдемте. У вас вон брюки отчего-то промокли, как раз постираете, в порядок себя приведете.
Женщина снова протянула ему руку, но на этот раз в ней было зажато что-то мягкое и пахнущее… пахнущее… Парень вдохнул поглубже, чтобы понять… и провалился в сон.
– Дык уехал он. Сумку свою оставил, технику оставил, а сам ушел, видать, до рассвета еще. Потому как никто его не слышал. А потом, говорят, видели на дороге. В Савиновку небось топал, – Дед Лукьяныч развел руками. – Мож, понадобилось ему чего? Вернется еще, раз сумка-то здеся.
Тоня слушала из-за плетня и цепенела. Господи, как же хорошо, что она с этим журналистиком одного размера. Теперь все думают, что он в Савиновке. Но сумка… как же она про сумку-то не подумала. Ах, ладно уж, дело сделано. Она забежала в дом, закрыла дверь. Маша была там. Стояла возле стола, бабушка крепко прижимала ее к себе.
– Что ж ты наделала, Тонька. Что ж ты наделала. Догадаются ведь, поймут. Человек таки, не животное… Тело хоть перепрячь. Нельзя же вечно его в погребе держать.
Маша развернулась к ней, и Тоня почувствовала, как к щекам приливает кровь.
– Послушай вот, – тихо сказала Галина Дмитриевна, подталкивая девочку к матери.
Тоня опустилась на колени, обняла дочь, приложив ухо к груди.
Тук… минута… тук… минута… тук…
– Господи.
Покачнувшись, Тоня завалилась на пол.
– Мама? – удивленно спросила девочка.
Ночью Тоня уснула так крепко, словно лет пять до этого не спала вообще. У нее дочь. У нее нормальная, живая дочь!
Она не слышала скрипа открываемой дверцы подпола, не видела спустившуюся туда крошечную фигурку. Просто толкнуло вдруг что-то, и она открыла глаза.
Рядом стояла Маша. В слабой ручонке был зажат нож.
– Не могу, мама. Ты говорила, люди хорошие. – Она шагнула к ней, занося лезвие. – Поиграй со мной.
Женщина захрипела, не в силах издать ни звука. Девочка упала на колени, а потом и вовсе рухнула ничком. Тоня вскочила, хватая ее, прижимая к себе.
– Деточка, деточка моя! Зачем же ты так? Я ж для тебя старалась. Ну, зачем же…
Она покачивала высохшее, словно у мумии, тело. Девочка не откликалась. Девочке понадобилась жизнь, поэтому она умерла.
Хоронили тайно. Чтобы не возникло лишних толков. И без того деревне разных слухов теперь на сто лет вперед хватит. Один журналист – немой и седой, но живее всех живых, – обнаруженный за околицей, это до зимы разговоров на каждый день.
Вечером баба Галя полезла на чердак. У круглого окошка в дальнем углу лежала смятая тряпка. «То, что нужно, – решила Галина Дмитриевна. – Как раз полы помыть». И потянула ее на себя. Из тряпки посыпались маленькие деревянные фигурки. Страшненькие, корявые, но узнать было можно – вот птичка с прижатыми крыльями, вот мышка – и даже хвостик у нее вырезан на боку, вот кролик, вот коза или барашек какой, а вот человечек лежит – ручки, ножки…
– Деточка моя, – прошептала баба Галя. – Так вот во что ты поиграть хотела. Фигурки вырезала… надо же. Эк у тебя все эти птички-барашки в головенку-то отложились.
Она спустилась в комнату. Посидела у печки, задумчиво вороша угли. Затем встала, сходила в сарай за лопатой, подхватила нож и вышла за калитку.
В лесу у старой коряги остановилась, воткнув штык в землю, прислушалась к чему-то.
– Ну, выходи, выходи, – наконец пробурчала она и пристальным взглядом отследила, как из густого подлеска вылезает невысокий, косматый мужик, бородатый и одетый в рубаху и штаны из мешковины. – Ты, что ль, папаша будешь?
Мужик не ответил, присел, погладил камни, поддерживающие крест, наскоро сколоченный из двух палок. До самого креста не дотронулся.
– Вот и отлично, поможешь, значит, – кивнула Галина Дмитриевна, кидая ему нож. – Руку дочкину подержишь, как надо.
Она поплевала на ладони и взялась за черенок.
– Нет, Машенька, поживешь ты еще. Это я старая, больная, а тебе жить да жить, моя девочка.