Наталья Капычай – Дело о кабачке (страница 2)

Первым — мельник Кузьма, спокойный, как жернов, и от него пахло мукой так, что в конторе стало заметно чище. Вторым — лавочник Жюль, который успел сказать что-то до того, как вошёл, и продолжал говорить уже внутри, потому что для него говорить было способом дышать. Третьей — портниха Роза, нервная, с напёрстком, который она не выпускала из лапы даже здесь. Четвёртым — кучер Пимпель, обиженный на весь мир и на всех, кто в нём живёт виновато. Пятым, последним, боком, — архивный стажёр Тюря, который вошёл, будто заранее извиняясь за то, что его здесь видят.

У каждого была бумага. Бумаги все как одна утверждали, что владелец кабачка — именно этот человек.

Барс обошёл очередь дважды. Потом сел. Потом встал опять, потому что сидеть, когда на тебя смотрят пятеро, — это упустить момент.

— Итак, — сказал он. — Кабачок у каждого из вас.

— Один кабачок, — сказал Кузьма.

— Мой, — сказал Жюль.

— Мой, — сказала Роза.

— И мой, — сказал Пимпель, обиженно.

— И... — начал Тюря и не договорил.

Барс обвёл их взглядом. С момента, когда он первый раз услышал слово «кабачок», в конторе не было ни одной фотографии кабачка, ни одного рисунка, ни одного измерения, ни одного зерна сохранившейся кожуры. Только бумаги.

— Кто из вас видел предмет? — спросил он.

Молчание было очень длинным.

— В смысле — видел? — уточнил Жюль.

— Глазами.

Тишина стала ледяной, и Жюль, будучи человеком живым, тут же начал объяснять, отчего это не имеет значения, потому что достаточно бумаги, — и объяснял полторы страницы, за которые Барс дважды успел его мысленно похоронить.

— Бумага у всех есть, — сказал Арчибальд, не поднимая головы. — Предмета не видел никто.

Барс подошёл к первому заявителю. Он делал это всегда медленно, потому что так было эффектнее, и потому что люди, которые торопятся, пахнут одинаково. Он обнюхал Кузьму. Потом Жюля. Потом Розу, от которой пахло, что она сегодня плакала. Потом Пимпеля. Потом Тюрю, который стоял так тихо, что его можно было принять за вешалку.

Когда он закончил, в конторе стояла та самая тишина, за которой потом всегда следует реплика.

— Ну? — не выдержала Роза.

Барс вернулся к столу. Он уже придумал фразу, и фраза была хороша; фраза была из тех, которые потом вставляют в газеты.

— Пахнут одинаково, — сказал он.

— Чем? — спросил Жюль.

— Старым долгом.

Пауза вышла идеальной. Барс сам себе нравился.

Только очень далеко, где-то на задворках его собственного рассуждения, он не заметил, что уже сказал вслух разгадку. Может, потому что она прозвучала как заготовка, а заготовки никто не слушает.

Арчибальд молчал. Арчибальд достал чистый лист и занёс в папку всех пятерых, по одной строке на каждого, а последнюю оставил пустой.

— Почему у них одна папка? — спросил Барс.

— Потому что у них один предмет, — сказал крот. — Насколько можно судить по бумагам.

— Сколько владельцев?

— Пять.

— Сколько доказательств?

— Ноль.

— Такого не бывает.

— Бывает, — сказал Арчибальд. — Я подшиваю это уже сорок лет.

Глава 3. Опись предмета

Стол был накрыт не для чая, а для описи.

Чернильница, перо, промокашка, вторая лампа и блокнот — новый, чистый, с ровными полями. Арчибальд любил эту операцию так, как другие любят утро: без восторга, зато тщательно.

— Начинаем, — сказал он. — Сорт.

Барс сидел напротив, развалившись, и делал вид, что не участвует.

— Кабачок, — сказал он.

— Сорт — не «кабачок». Сорт — это сорт.

— Чей?

— Это я вас спрашиваю.

Барс подозвал заявителей по очереди, и выяснилось, что вопрос «какой сорт» вызывает у пятерых людей одинаковое выражение лица, а именно — то, с которым человек тянет время.

— Круглый, — сказал Жюль.

— Зелёный, — сказала Роза.

— Большой, — сказал Пимпель.

— Хороший, — сказал Кузьма.

— Тот самый, — сказал Тюря, и это было самое честное, что прозвучало за час.

— Вес? — продолжил Арчибальд.

Никто не знал.

— Дата пропажи?

Никто не знал. Никто не знал даже, где предмет лежал — на складе, в кладовой или не лежал вообще.

— Приметы?

«Кабачок» — и всё.

Арчибальд заполнял строчки ровно. Напротив графы «сорт» появилась прочерк; напротив веса — прочерк; напротив даты — прочерк. И дальше — та же ровная работа пера, за которой никакая ругань не могла угнаться.

— Арчибальд, — сказал Барс наконец. — Прекрати.

— Формальности?

— Формальности. Они мешают.

— Они не мешают, — сказал крот, не поднимая головы. — Без описи предмета не существует.

Он сказал это ровно. Без нажима. Так, как говорят «ложки лежат в сундуке, рядом с салфетками». Никто не придал значения: Барс уже отошёл к окну, заявители смотрели в пол, Жюль начал новую историю, а Слива, сидевший под столом, в этот момент нашёл там хлебную корку и с головой ушёл в свои дела.

Фраза легла в текст и осталась там. Единственная правильная фраза вечера.

— Значит, так, — сказал Барс, вернувшись. — Поскольку описать предмет не может никто, опишем место.

Он развернул карту города, взятую у извозчика за неимением своей, и ткнул лапой в кладовую при складе «Трёх Кротов».

— Скидка при оптовом заказе, — сказал Слива из-под стола.