Наталья Исаева – Свет в окне (страница 2)

— Куда мы едем? — спросил Стас.

— На разговор. Не дёргайся.

Стас замолчал. Он думал о том, что трек так и не сохранён, а Антон, наверное, уже пишет в чате: «Ты где?» Думал о том, что завтра нужно заехать в студию, закончить сведение, отдать готовый трек заказчику. Думал о том, что никогда не любил ездить в незнакомых машинах с незнакомыми людьми. Но эти люди были из ФСКН. У них была форма. У них были документы. В конце концов, они просто хотели поговорить. Он же не преступник. Ему нечего бояться. Он повторял это себе как мантру, но слова уже не работали.

Машина выехала на трассу. Огни города остались позади, теперь вокруг была только темнота и редкие фары встречных машин. Стас смотрел в окно на тёмные поля, на силуэты деревьев, которые проносились мимо, и чувствовал, как внутри нарастает странное, щемящее чувство. Не страх. Нет, страха не было. Было что-то другое. Понимание. Оно пришло не сразу, не как удар, а как медленное осознание, которое росло, заполняло его, пока не стало невозможно его игнорировать. Он вдруг понял, что эти люди — не из ФСКН. Он не знал, откуда это знание пришло. Может быть, из того, как водитель отвечал на вопросы. Слишком коротко. Слишком уверенно. Слишком механически. Будто он заучил эти слова, но не знал, что за ними стоит. Может быть, из того, что они не спросили его документы. Сотрудники ФСКН всегда проверяют документы. Всегда. Это первое, что они делают. А эти даже не поинтересовались.

— Вы из ФСКН? — спросил Стас ещё раз, надеясь, что водитель скажет что-то, что развеет его сомнения. Скажет, что они едут в управление, что там его ждёт следователь, что всё это какая-то ошибка, которую сейчас исправят. Скажет что угодно, только не это молчание.

— Ага.

— Покажите удостоверение.

Водитель не ответил. Не обернулся. Не достал из кармана никаких документов. Он просто продолжал смотреть на дорогу, будто не слышал вопроса. Парень справа перестал смотреть в окно. Парень слева отложил телефон. Они смотрели на Стаса. Впервые за всю поездку они смотрели на него. В их взглядах не было злобы, не было угрозы. Было что-то другое. Безразличие. Они смотрели на него так, как смотрят на вещь, которая больше не нужна.

И Стас понял. Понял всё. Понял, что эти люди не из ФСКН. Что у них нет документов. Что у них нет формы. Что у них нет ничего, кроме чёрной «Вольво» и уверенности в том, что они могут делать с ним всё, что захотят. Понял, что его жизнь перестанет быть прежней через несколько секунд. Или через несколько минут. Или через несколько часов. Он не знал. Знал только, что обратной дороги нет. Что та жизнь, которая была у него до этого вечера — музыка, Антон, студия, тётя Нина с её пирожками, фиалка на подоконнике, — всё это осталось там, в городе, который медленно исчезал за спиной.

Он потянулся к ручке двери.

— Не дёргайся, — сказал водитель. Голос его был таким же спокойным, как и в начале разговора. Но теперь в этом спокойствии было что-то другое. Угроза. Обещание боли. Стас замер. Ручка двери была так близко, но он не мог до неё дотянуться. Не потому, что она была далеко. Потому что рука не слушалась.

— Зачем? — спросил он. Голос его был тихим, почти беззвучным. Он не ждал ответа. Знал, что не получит.

Водитель не ответил. Машина съехала с трассы на грунтовую дорогу. Колёса зашуршали по гравию, фары выхватили из темноты деревья — высокие, чёрные, мокрые от дождя. Стас смотрел в окно на эти деревья, на темноту, которая становилась всё плотнее, и думал о том, что, наверное, это конец. Что он не вернётся домой. Не допишет трек. Не увидит Антона. Не сыграет свой концерт. Не увидит, как цветёт фиалка на подоконнике. Не попробует пирожки тёти Нины. Не услышит, как Антон говорит: «Слушай, я тут набросал бит». Не сможет ответить: «Скидывай».

Он закрыл глаза. В голове заиграла музыка. Та самая, которую они не дописали. «Полчаса». Она звучала чисто, ясно, будто он уже записал её, будто она уже была готова. Он слушал эту музыку, и ему казалось, что если она играет, значит, он ещё жив.

Машина остановилась. Заглох двигатель. Стало тихо. Так тихо, что он слышал, как бьётся его сердце. Капли дождя барабанили по крыше, ветер шумел в ветвях, но это была не тишина. Это было ожидание.

Он не знал, что у этих людей не было ничего. Ни формы, ни документов, ни права останавливать его на ночной улице. Ни права сажать в машину. Ни права везти в лес. Ни права делать с ним то, что они собирались сделать. Он не знал, что его жизнь перестанет быть прежней через несколько секунд. Не знал, что всё, что было до этого вечера, осталось там, в городе, который он, возможно, никогда больше не увидит. Не знал, что Антон уже пишет в чате: «Ты где?» И что ответа не будет. Не знал, что тётя Нина уже смотрит в окно, пьёт чай и запоминает чёрную машину без номеров. Не знал, что через несколько часов патруль на Варшавском шоссе остановит эту машину. Не знал, что он выживет. Не знал, что через год будет стоять на сцене и петь о свете, который всегда горит в окне.

Он не знал ничего. Только слышал, как открывается дверца машины. И как чья-то рука опускается на его плечо.

Глава 2. Чат без ответа

Антон смотрел на часы. 23:47. Прошло почти сорок минут.

Он сидел в своей маленькой квартире на Нойкёльне, пил чай и смотрел на тёмный экран. Чай давно остыл, стал горьким, противным, но он не замечал вкуса. Он вообще ничего не замечал вокруг. Не замечал, как за окном Берлин жил своей жизнью — где-то гуляли, где-то ссорились, где-то целовались. Где-то играла музыка, где-то гремела посуда, где-то плакал ребёнок. Обычный вечер в большом городе, где каждый занят своим делом, каждый живёт своей жизнью, и никто не знает, что в Москве, на Ельнинской, человек, которого он считал другом, только что сел в чужую машину и исчез.

Антон смотрел на экран, на последнее сообщение Стаса, которое висело перед глазами уже целую вечность: «Ок, сейчас. Только тут менты приехали какие-то. Наркоконтроль. Просят выйти поговорить. Я быстро, через полчаса вернусь, скину». Он перечитал эти слова в десятый раз. Или в двадцатый. Он уже сбился со счёта. Всматривался в каждую букву, пытаясь уловить что-то, что мог пропустить раньше. Какой-то намёк, какой-то знак, что что-то не так. Но там было только обычное сообщение. Обычный Стас. Обычный вечер.

А он сидел и ждал. Ждал сообщения от человека, который обещал вернуться через полчаса. Тридцать минут. Это время, за которое можно выпить чашку чая, принять душ, прочитать несколько страниц книги. Тридцать минут. Стас обещал вернуться через тридцать минут. Прошло уже почти сорок.

Anton_Berlin: Стас? Ты там как?

Ничего. Курсор мигал, экран был пуст.

Anton_Berlin: Ты вышел уже?

Ничего.

Он набрал по скайпу — гудки, длинные, бесконечные. Он слушал их, надеясь, что вот-вот кто-то ответит, что вот-вот раздастся знакомый голос, скажет: «Да, я здесь, извини, задержался, сейчас всё расскажу». Но гудки шли, шли, шли, а потом смолкли, и механический голос произнёс: «Абонент не отвечает». Потом попробовал на мобильный — «абонент недоступен».

Антон откинулся на спинку кресла. Кресло было старым, продавленным, он купил его на барахолке, когда только приехал в Берлин. Оно скрипело при каждом движении, но Антон любил его — оно напоминало ему о первых днях, когда всё было новым, страшным, интересным. Когда он не знал, что его ждёт, и строил планы на будущее, не зная, что в этом будущем есть человек, который станет ему ближе, чем кто-либо. Сейчас кресло скрипнуло, и в этом звуке было что-то тревожное, будто сам дом предупреждал его.

Странно. Стас никогда так не делал. Они могли замолкать на день-два, если работали над разными проектами, но если договаривались созвониться или скинуть файлы — Стас всегда выходил на связь. Всегда. Даже когда был занят, даже когда уставал, даже когда не хотелось ни с кем разговаривать. Он писал: «Всё ок, завтра», или: «Я жив, не волнуйся», или просто ставил смайлик. Чтобы Антон знал, что он есть. Что он рядом. Что с ним всё в порядке.

А теперь — тишина. Сообщение прочитано, но ответа нет. Телефон молчит. Скайп молчит. Всё молчит. Даже часы на стене, казалось, замерли, не желая отсчитывать время дальше. Антон посмотрел на них — 23:51. Они шли. Время шло. А Стаса всё не было.

Он открыл ВКонтакте, зашёл на страницу Стаса. Последний вход — час назад. Никаких новых постов, никаких комментариев. Всё как обычно. Фотографии, музыка, редкие репосты. Страница человека, который живёт своей жизнью, не выставляя её напоказ. Антон прокрутил ленту вниз, потом вверх, потом снова вниз. Он уже сотни раз видел эти фотографии, эти посты, эти комментарии. Но сейчас он смотрел на них так, будто искал что-то, чего раньше не замечал. Какое-то сообщение, какую-то запись, которая объяснила бы, что происходит. Но ничего не было. Только обычная жизнь. Обычный Стас.

Он открыл список друзей. Кого-то знал в лицо, кого-то нет. Вот Илья — они вместе тусили на фестивале, Илья фоткал тогда, ещё живёт в Москве, кажется. Антон помнил его — весёлый, громкий, с огромным фотоаппаратом, который он таскал везде. Они обменялись контактами, но почти не переписывались. Зачем? У них были общие друзья, общие знакомые, но не было общей жизни. Сейчас у них была общая тревога.