Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 95)
Надя от неожиданности чуть не прикусила язык. Отец резко обернулся, лицо покрылось испариной, губы запрыгали.
– Ну, теперь я точно знаю: вы выживете! – дрожащим голосом произнес он. По щекам его катились слезы. И вдруг рванул на груди гимнастерку: – Как больно!
Надя в испуге вскочила:
– Папочка, давайте на воздух, папочка!
– Что у вас там? – дед нашаривал ногой приступок, пытаясь слезть с печи.
Ни Санька, ни Надя ему не ответили, сами не могли понять. Подхватили отца с двух сторон и потянули к двери. Отец, такой маленький и сухой, вдруг стал невероятно тяжелым. С трудом переступил через порог. Губы сделались синими-синими, как будто он наелся черники. Величка вытаращилась на отца, спрыгнула на землю, жалобно замяукала.
– Беги к Майе Тимофеевне, скажи, отцу плохо! – скомандовал Наде Санька, помогая отцу присесть на крыльцо.
Санька не успел даже договорить, а Надя уже была за калиткой. Руки отца, всё пытавшиеся расстегнуть гимнастерку, стали бледными до прозрачности, ногти посерели, почти сливаясь по цвету с металлическими пуговицами. Санька рванул ворот, верхняя пуговица оторвалась с мясом, звонко стукнулась о ступеньку и отскочила в траву. На шее у отца лихорадочно билась жилка, безволосая, выпирающая грудина выглядела беззащитной.
– А, вон она, вон она! Гора! – вдруг встрепенулся отец, протягивая руку вверх и вперед. Санька взглянул туда, куда указывал отец, но увидел лишь наплывающее на солнце облако.
А потом отец упал ничком с крыльца вслед за вытянутой рукой. Ноги судорожно дергались, будто он еще пытался ползти вперед. Санькин голос словно выключили. Он не мог ни кричать, ни звать, ни плакать. Он онемел. Молча перевернул отца на спину. Жилка на отцовской шее еще билась. На почерневших губах выступила пена. Лицо стало совсем чужим, незнакомым…
На слабый шорох за спиной Санька обернулся. На крыльце стоял дед – босиком, без кепки. Он тоже молчал. Незряче смотрел вверх, прямо на солнце. Санька почувствовал, как все в нем трясется, стиснул зубы, чтобы не стучали. Перевести взгляд с живого деда на мертвого отца он не мог. Старика пошатывало. Он нащупал рукой косяк, прислонился. Величка вспрыгнула на крыльцо и стала тереться о дедовы ноги. Дед опустил голову. Солнце полыхнуло на жесткой седой макушке.
– Ушел, – глухо сказал дед. Снова поднял лицо и сложил руки лотосом. Солнце светило теперь прямо в полные влаги глаза, словно на месте помутневших зрачков зажглись два огонька. – Да переродится он в стране, откуда когда-то вышли наши предки, и пусть его новая жизнь будет простой и безгрешной, и пусть не придется ему снова делать тяжелый выбор. Омань ведняхн!
Санька тоже сложил ладони лотосом, загнув внутрь большие пальцы, и тоже развернулся к солнцу, но смотреть на него не смог – тут же ослепило. Он зажмурился. Под веками проступил оранжевый диск, от которого, как круги по воде, расходились волны света. С трудом разлепил веки и взглянул на мертвого. На месте отцовского лица сияло солнце. А на горизонте во все небо поднималась немыслимая гора… и вдруг зазыбилась и растворилась, как в теплой воде растворяется лед…
Санька подхватил отца под мышки, развернул и бережно положил еще теплую голову на нижнюю ступеньку. Дед встал на колени, протянул руку, провел по лицу умершего, закрывая веки.
– Беги, зови своих друзей – надо в дом занести.
И Санька помчался обратно к школе: до поворота на лесопилку, вдоль бесконечного забора… Вылетел из-за угла и остолбенел. Между воротами лесопилки и крыльцом поссовета народу – море разливанное. Кричат, машут платками, поют, танцуют, обнимаются, плачут. Пришлось обегать по задам.
Линейка уже заканчивалась. Все осознавали торжественность момента, стояли руки по швам, как солдаты в карауле. Директор говорил, помогая себе руками – рубил окончание каждой фразы.
– Слава гениальному вождю товарищу Сталину!
– Слава! – отзывалась линейка.
– Слава нашему народу – народу-победителю!
– Слава!
– Слава нашей героической Красной армии!
– Слава!
– Вечная слава павшим героям!
– Слава!
– Линейка окончена. Все по классам!
Головы зашевелились, плечи задвигались. Санька перелез через штакетник. Людмила Елистратовна зацепила его за рукав куртки:
– Александр, что за фортели? Ты где был?
– Людмила Стратовна… – Санька проглотил комок. – Отец у меня от радости умер… На дворе… В дом занести надо… И могилу копать… Отпустите ребят со мной…
Учительница зажала рот ладонью, давя невольный вскрик.
– Какое несчастье! – прошептала она. – А что, взрослых мужчин у вас нет?
– Мы самые взрослые тут остались.
– Поняла. Я вот что… Я к вам после уроков зайду, может, чем…
– Хорошо, – Санька коротко кивнул. – Пошли, пацаны!
Мальчишки вмиг посуровели. Никто не обронил ни слова. Санька шел впереди, стараясь не смотреть на друзей. Глаза его застилали слезы.
Народ у поссовета гомонил все громче. Гармошка наяривала частушки, пронзительный женский голос выкрикивал, перекрывая шум толпы:
Люди хлопали, хохотали, подсвистывали.
Санька вспомнил, как Валерка, когда был еще Цебеком, во время оккупации написал на стене школы «Гитлер капут!» и как немцы устроили ему невзаправдашний расстрел. Теперь вот и впрямь Гитлеру конец, да внезапное горе перекрыло радость – могилу он будет рыть сегодня для отца.
Дед так и сидел на крыльце, невидяще смотрел вдаль. На покривившейся за зиму лавочке примостились Майя Тимофеевна и Надя, сплелись, обнявшись, то и дело вытирая глаза. Тело отца было прикрыто мешковиной, видны были только босые ноги с неестественно желтыми пятками, зачем-то перетянутые в щиколотках портянкой, словно кто-то боялся, что мертвый может убежать. Сапоги отца стояли рядом.
– Пришли? – спросил дед.
– Пришли, – подтвердил Санька.
– Вносите головой вперед и кладите на стол, – распорядился дед.
Стол в горнице был уже застлан куском красного кумача, на котором в прошлый Первомай Санька написал лозунг «Все силы тыла – на помощь фронту!». Когда калмыков стали расселять, отец забрал кумач с собой и повесил на стену. Вот как он теперь пригодился.
Вслед за мальчишками в дом вошла Майя Тимофеевна, стянула вниз мешковину, прикрывая голые ноги, ловким движением сложила отцу на груди руки, перемотав запястья бечевкой. Теперь отец оказался связанным по рукам и ногам, словно пойманный преступник. Смерть, так давно ходившая вокруг да около, наконец настигла его, не дав порадоваться победе.
Дед велел достать из заветного мешка металлическую плошку – зул, наполнить рыбьим жиром и опустить в него лучинку, обмотав ее ватой. Санька так и сделал. Лучинку зажгли и поставили зул у изголовья.
– Из троих сыновей хоть одного похороню по правилам, – с горечью произнес дед.
Протестующий младенческий плач прервал слова деда. В проеме двери стояла тетя Булгун с Нараном-Никитой на руках, испуганно зажимая малышу рот.
– Булгун? – продребезжал голос деда.
– Да, – почти прошептала тетя.
– Заходи, попрощайся с деверем.
Надя бросилась к тете, приняла из ее рук Рыжика, выбежала с ним во двор. Тетя трижды обошла стол, на котором лежало тело, и замерла в ногах, шепча молитву.
– Позвольте, я джомбу для приходящих сварю? – обратилась она к деду.
– Свари, – согласился тот.
У Саньки отлегло от сердца. Горе примирило деда с тетей и ее рыжим ребенком.
– А вы, ребята, идите на кладбище – могилу рыть. Боковой подкоп не забудьте сделать.
Боровлянское кладбище раскинулось на березовом пригорке над разбухшим от весеннего половодья озером с нерусским названием Темельгаз. Казалось, и сюда пришел праздник. Тут и там белоснежным салютом взметнулись черемуховые кусты. Веселый желтый ковер из одуванчиков густо покрыл могильные холмики. Деловито жужжа, носились пчелы, собирая первый нектар. Лягушки состязались с соловьями: кто голосистее споет песню победы. Сегодня и на кладбище жизнь возобладала над смертью.
Санька остановился на самой вершине холма рядом с молодой березкой.