Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 94)

– Плохо, садись! – лицо учительницы посуровело. – Новому гимну уже больше года, а ты все никак не выучишь. Борис Уланкин, второй куплет!

Борька вскочил.

– Севоз гроз сияло нам сонцэ свэбоды, и Ленин велики нам поть оозарил, нас вырастил Шталин – на верность народу, на труд и на подвигэ нас вдохновил.

– Спасибо, присаживайся! – разрешила историчка. – Видишь, Николай, – назидательно произнесла она: – Борис выучил гимн! Это при том, что русский не его родной язык!

– Севоз гроз сияло нам сонцэ свэбоды, – передразнил Колька. В классе захихикали. – Он думает, обратно на Дон их вернут за примерное поведение, вот и лезет из штанов… А мы, чалдоны, чалили с Дона еще при Ермаке, нам и тут пойдет.

Людмила Елистратовна встрепенулась:

– При Ермаке, говоришь? А назови мне годы покорения Ермаком Сибири!

– Мне этого знать ни к чему. Папка мой таких знатоков вон в лагере стерегёт. Я вырасту, в армии отслужу – тоже стеречь пойду.

– Александр, – обратилась историчка к Саньке. – Когда Ермак пришел в Сибирь?

– В тысяча пятьсот восемьдесят первом, – неохотно произнес Санька, приподнимаясь из-за парты и без разрешения плюхаясь на место, чтобы показать учительнице и классу свое нежелание отвечать.

Напрасно Людмила Елистратовна клинья вбивает между местными и ссыльными. Только-только вчера замирились – Санька под партой пощупал запекшиеся ссадины на костяшках пальцев. Видно, сегодня потасовки не избежать. Только бы до отца не дошло, у него и так еле-еле душа в теле.

В прошлом году Колькина банда цепляла польских пацанов, обзывала их пшеками и ляхами. Но потом пшеков отправили в Барнаул, в специальную польскую школу. Эстонцев и немцев Колькины подначки доставали не больше, чем кваканье лягушек в пруду. Бычить на рослых чухонцев и фрицев Колькиной банде было ссыкотно, а на недокормленных калмыков – в самый раз.

– Калмычок с котелком, ты куда шагаешь?

– В райком за пайком, разве ты не знаешь?

Колька с дружками могли повторять дразнилку на все лады сто раз.

– Чалдоны-долдоны! – наконец не выдерживал Борька. Или Валерка. Или Серега, бывший Пампук. Или не поменявший имени Эрдни.

Колькина банда тут же радостно оживлялась:

– Че сказал? Повтори!

– Глухие, что ли?

– Зассал, зассал! – подначивал Колька. И Валерка, или Борька, или Эрдни повторяли обидную кличку.

– Ну, пойдем махаться! – тут же предлагал Колька…

Людмила Елистратовна взяла со стола нарезанные на квадраты газетные листы.

– А сейчас я раздам вам бумагу для контрольной работы. Сверху напишите ваши фамилии. Валера, ты опять выпил все чернила!

– Не утерпел, – виновато понурил голову Валерка. – Они такие сладкие! – Он облизал бордовые губы.

– Я в следующий раз сделаю их из сажи! – рассердилась Людмила Елистратовна. – А свеклу сама съем!

– Калмыки всё метут, даже падаль! – опять возник Колька. – Сам видел, как они сдохшую коняшку свежевали.

Без драки сегодня не выйдет, уныло подумал Санька. Той коняге лесиной хребет перебило, какая же она падаль? Совсем свежее мясо. Всем по куску досталось, шулюн целую неделю варили. Колька, может, тоже мяса хотел, но западло было в том признаться.

Борька пихнул Саньку под партой. Санька скосил глаза. Борька вертел кулаком, на пальцах свинцовый кастет. Ну вот, только этого не хватало. Где он кастет взял? Беда…

– Победа! Победа! – дверь класса распахнулась настежь. Весь проем занял собой директор школы Леонид Васильевич, тучный хохол с соломенного цвета усами, не попавший на фронт из-за грудной жабы. Лицо его было пунцовым, он задыхался:

– Сейчас… телефонограмма… Германия капитулировала…

Людмила Елистратовна выронила газетные листочки и прижала ладони к щекам.

– Ура-а-а! А-а-а! А-а-а! – вскочили все с мест, а Колька взобрался на парту и, содрав с себя куртку, крутил над головой. Девчонки кинулись обниматься, а пацаны со всей дури толкали друг друга.

– Тихо! Тихо! – призывал к порядку Леонид Васильевич. – Все во двор на линейку!

Победа! Тысяча мыслей закрутились в Санькиной голове. Драки сегодня не будет. И уроков тоже. А огород копать под картошку все равно надо. Или не надо? Может, теперь у товарища Сталина найдется время вникнуть в калмыцкий вопрос? Тогда к осени уже домой отправят, и кому сдалась эта картошка? Где теперь Вовка? Может, объявится. Отца жалко. Он себя винит в Вовкином побеге, весь иссох, Саньке все время талдычит: «Ты себе не принадлежишь. Ты должен продолжить наш род. Береги себя». Потому и драться не велит. И любой лишний кусок – Саньке. Саньке перед Надей неловко. Но Надя тоже твердит: «Тебе надо есть больше».

А знают ли уже дед с отцом про победу? После того как поселили их посемейно в освободившиеся от поляков домики, новости доходят не так быстро. Пока отец работал в поссовете, он приносил оттуда газеты. Но перед Новым годом сильно простудился и слег. Оформили ему инвалидность, Майя Тимофеевна выхлопотала. А дед совсем ослеп. Может отличить только день от ночи, остальное все наощупь. Семьдесят лет, совсем древний. Но сказал, что на чужбине не умрет, дождется возвращения в родные степи. У деда на кой-какие вещи чуйка работает…

Вся первая смена высыпала во двор, где физрук уже забивал в землю указатели с табличками. Санькин класс скучковался вокруг березового кола с дощечкой, на которой масляной краской было выведено – «5 Б». По возрасту Санька должен бы уже семилетку окончить, но война и выселение сожрали три школьных года. Переростком он среди одноклассников не казался, не то что длинный Колька, но был шире других в плечах, и, понятно, учиться ему, имея под боком образованного отца, было легче. Надя в своем третьем классе тоже ходила в отличницах. Ее класс учился во вторую смену: у них, наверное, будет своя победная линейка.

Санька потихоньку попятился от пацанов, бурно обсуждавших вопрос, поймали наши Гитлера или он успел убежать к союзникам, перемахнул через штакетник и рванул со всех ног к дому, надеясь обернуться, пока всех построят и утихомирят.

В поселке уже началось бурление. По направлению к поссовету пылили сборчатые бабьи подолы. Женщины на ходу повязывали белые платки, кое-кто успел нацепить и бусы. Мелких детей тащили на руках, кто постарше бежал рядом, цепляясь за мамкины юбки. Старики семенили следом: при пиджаках, несмотря на теплынь. Послышался перебор гармошки – играли «барыню». Сзади басовито засигналила машина, Санька соскочил на обочину, уже поросшую одуванчиками и молодой крапивой. Кузов полуторки был под завязку набит лесорубами. Люди пели «Катюшу» и размахивали руками, рискуя вылететь за борт на кочках.

«Барыня ты моя, сударыня ты моя…» – наяривала гармошка. «Выходила, песни заводила, про степного сизого орла…» – орали лесорубы, перекрывая шум мотора. Голос Левитана вещал из тарелки у поссовета: «Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена…» Из ворот лесопилки потоком хлынули рабочие.

Санька обогнул лесопилку вдоль забора и засомневался: сразу повернуть налево или забежать в детдомовский барак, обрадовать тетю Булгун, вдруг она еще не знает про капитуляцию.

Тетя Булгун родила в прошлом сентябре рыжего мальчика, которого назвала по-калмыцки Наран, что значит «солнце», а в поссовете записала Никитой. В графе: «отчество» в свидетельстве о рождении Никиты стоял прочерк. Дедушка сказал, что этот ребенок рожден от шулмуса, – только черт мог обрюхатить бесплодную женщину, – и не хотел, чтобы Наран-Никита носил их фамилию. Но против советских законов не пойдешь, и ребенка записали на фамилию матери. Так появился в Боровлянке еще один Чолункин. А позже Борька объяснил Саньке, что отец Никиты – гнилозубый начальник, которого дядя Очир замочил в сортире. И в голове у Саньки все сложилось: не маленький уже, знает, что такое – насильничать. Теперь Никите было уже семь месяцев, и тетя Булгун не расставалась с ним ни днем, ни ночью. Пока работала, привязывала его к боку и поглаживала курчавую головенку малыша каждый раз, когда руки не были заняты. Вовка и Надя частенько заглядывали в детдомовский барак: им нравилось подержать Рыжика на руках, покачать, поагукать. Но отцу и деду они об этом не докладывали.

Санька решил все-таки бежать прямо домой. На крыльце лохматая кошка Величка, доставшаяся им по наследству от поляков, умывалась лапой – намывала гостей. Значит, к вечеру соберутся у них все оставшиеся в селе калмыки – будут варить джомбу и петь песни. Жаль, дядя Мацак с семьей уже уехал в Казахстан – ему, как боевому офицеру, дали на то разрешение. Прощаясь, обещал сделать вызов отцу: в Казахстане, говорят, и отношение к калмыкам лучше, и режим не такой жесткий.

Санька тихонечко вошел в сени, приоткрыл дверь в горницу. Надя сидела за столом и, высунув от усердия язык, выводила что-то пером в самодельной газетной тетрадке. Отец примостился на лавке напротив, спиной к двери, сгорбившись в дугу, прикрывшись, несмотря на тепло, своей потрепанной шинелью – его, похоже, опять лихорадило. Деда видно не было – наверное, лежал на печке, грел кости. Санька шагнул внутрь, одернул рубашку, оправил ремень, прочистил горло и, подражая громкоговорителю, известил:

– Акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил подписан. Война завершена. Германия полностью разгромлена! Ура, товарищи!