Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 69)

Он смел рукой снежок со скамейки у Центральной эстрады, снял с плеч мешок. Лицо пощипывало, а уши, прикрытые шапкой, горели, да только не от мороза. Чагдар снял шапку, подпорол подкладку, достал опасное письмо, разорвал на меленькие клочочки, а обрывки кидал потом понемногу в попадающиеся по дороге чугунные урны.

Он мог узнать в «Мосгорсправке» адреса живших в Москве именитых земляков, но, поразмыслив, не стал этого делать. Возможно, он объявлен в розыск и появление его в квартире любого калмыка могло быть опасным для обеих сторон. Ведь за недоносительство тоже грозило заключение, а то и расстрел. Но желание узнать хоть что-нибудь о родине было неодолимым.

На Саратовский вокзал каждый день приходили поезда из Сталинграда, ближайшего к Калмыкии железнодорожного вокзала. И Чагдар решился. Он поедет на вокзал, дождется поезда, найдет среди пассажиров незнакомого калмыка и все вызнает. Надо бы только надеть пальто и сапоги, лежавшие у него в мешке: появляться перед земляками в затрапезном виде Чагдару не позволяла гордость.

На Саратовский вокзал он добирался уже на трамваях, за два пятачка. Народу было немного, удалось даже сесть и пристроить в ногах натрудивший плечи мешок. Он ехал на грохочущей красной «Букашке» по Садовому кольцу, которое совсем не соответствовало своему названию: ни одного палисадника не осталось, асфальт доходил до самых фундаментов оголенных, беззащитных перед дорожным шумом старых усадеб и новых, неприступно высоких громадин-домов. Наверное, скоро переименуют, подумал Чагдар. Станет кольцо Сталинским. Сталинское кольцо – сильное название. И правильное: трамвайные рельсы замыкали кольцо полностью.

Миновали запруженный Курский вокзал, невзрачную Таганскую площадь и выехали на только что выстроенный Краснохолмский мост. Москва-река покрылась тонким слоем прозрачного льда, да и то еще не полностью, а у берега уже десятки лунок, где с удочками стоят рыбаки. Много больше рыбаков, чем на Невке, хоть рыбы там, наверное, вдесятеро, а то и поболе по сравнению с Москва-рекой, невольно отметил про себя Чагдар. В Москве всего и всех несравненно больше. Кроме рыбы в реке.

– Саратовский вокзал! – объявила кондукторша в форменной шинели, закутавшая поясницу толстой клетчатой шалью. – Готовимся к выходу заранее!

Чагдар подхватил свой мешок и спрыгнул с высокой подножки. Вокзал, который он в последний раз видел, возвращаясь домой после ленинградского института, особенно не изменился. Но рыночную толкучку перед ним ликвидировали, разбили чинный сквер, в центре белел какой-то памятник. На него от входа в вокзал с одобрением взирал круглый портрет железного наркома товарища Кагановича.

Чагдар вместе с толпой влился в здание вокзала, поискал глазами расписание. До прихода поезда из Сталинграда оставалось меньше часа. Чагдар попятился назад и чуть не сбил мешком стоявшего за ним человека.

– Эй, товарищ, аккуратней! – услышал Чагдар знакомый выговор.

Перед ним одетый в гражданское, сильно похудевший и обросший, стоял Василий Алексеевич Хомутников собственной персоной. Он подмигнул Чагдару – и тот закусил губу, чтобы не закричать, не броситься к нему с распростертыми объятиями. Но было понятно, что положение Хомутникова тоже далеко не радужное, а потому Чагдар лишь пробормотал извинение. Бывший председатель ЦИК Калмыкии повернулся и пошел на выход. Чагдар двинулся за ним, так и не переодевшись и забыв про голод. Внешний вид уже не имел значения, а пустой желудок мог и подождать.

Глава 18

6–9 сентября 1940 года

У-у-у-у-у-у-у – в безоблачном сентябрьском небе появилась белая точка. Стоявшие под навесом встречающие все как один встрепенулись, пришли в движение, зашептались.

– Что за самолет?

– Из бригады особого назначения.

– Трехмоторный, издалека слышно.

– На одном моторе генерала не повезут. А ну как откажет!

– Высоко взлетел Ока Иванович! Говорят, на самый верх вхож!

Чагдар скромно стоял в последнем ряду с блокнотом и карандашом, как и положено журналисту. Он мог бы послать на аэродром сотрудника своей редакции, но сегодня особый случай. Нечасто приезжает в Калмыкию легендарный герой Гражданской Ока Иванович Городовиков, теперь – генерал-инспектор и командующий всей советской кавалерией. Но пятисотлетие национального эпоса – это событие всесоюзного масштаба. Соразмерно масштабу Оки Ивановича.

Но не только Оку Ивановича надеялся увидеть сегодня Чагдар. Прошел слух, что Василий Алексеевич Хомутников тоже приедет. Знал Чагдар, что тоскует его бывший начальник по родным степям, что по-прежнему ходит на Саратовский вокзал, вылавливает там знакомых калмыков и зазывает в гости в свою депутатскую квартиру, угощает джомбой и выспрашивает про обстановку в Элисте.

Чагдар несколько раз порывался написать Хомутникову, поблагодарить за все, доложить обстановку и передать весточку с кем-нибудь из командированных в столицу, но не знал, кому можно довериться. Друзья-приятели из старых кадров или расстреляны, или отбывают сроки в лагерях, а новые… Чагдару казалось, что каждый из новых – секретный сотрудник НКВД, хоть ЦК запретил вербовать осведомителей из числа ответственных работников обкомов и облисполкомов. Но могут донести и по доброй воле, выказать преданность.

А Чагдара и без того за спиной обвиняют: мол, занял пост редактора газеты на калмыцком, а в 1937-м на партконференции притворялся, что недостаточно знает родной язык, чтобы распознать злокозненные националистические устремления троцкистской группы Пюрбеева и Дедеева. Чагдар понимал, что редактором назначили его от безысходности: после чисток восемьдесят руководящих постов в республике освободилось. А кадры не растут как грибы. Допустим, человек с двумя классами образования может командовать районом, но редактором газеты такого не поставишь, каким бы кристально бедняцким ни было его происхождение…

Самолет резко нырнул, словно свалился, и стал заходить на посадку. Твердая как камень, выжженная степь закучерявилась воронками пыли. Еще миг – и переднее колесо уже запрыгало по потрескавшейся посадочной полосе, а за фюзеляжем взметнулся длинный желто-коричневый шлейф.

Чагдар достал из кармана добытый в штабе гражданской обороны респиратор. Он бы и противогаз не прочь был надеть, лишь бы пыль не попала в больные бронхи, но окружающие не поймут.

Спасибо Хомутникову, пристроил тогда Чагдара к старушке-травнице в подмосковную деревню, недалеко от дачи, где Василий Алексеевич скрытно обретался в ожидании решения Комиссии партийного контроля. Сладкой солодкой, горькой калиной, кислой клюквой, парным молоком, липовым медом и смолистым банным паром подняла травница Чагдара на ноги. Свободно и легко задышал Чагдар.

8 декабря Хомутников сам прибежал к нему в деревню, размахивая «Правдой»:

– Сняли, сняли злобного карлика!

На последней полосе, в самом подвале, зажатое между информацией о третьем тираже займа за 1938 год и цифрами выпуска металла от позавчерашнего дня, – коротенькое сообщение: «Тов. Ежов Н. И. освобожден согласно его просьбе от обязанностей Наркома Внутренних Дел с оставлением его Народным Комиссаром Водного транспорта. Народным Комиссаром Внутренних Дел утвержден тов. Л. П. Берия».

В тот день в деревенском продмаге раскупили всю водку…

Самолет подрулил к навесу, но люк не открывали – ждали, когда осядет пыль. Встречающие чихали и кашляли, терли глаза и сморкались. Собратья-газетчики, глядя на респиратор Чагдара, удивленно качали головами и восхищались его сообразительностью. Чагдар в ответ лишь пожимал плечами, мол, что же тут особенного, если еще на прошлой неделе весь партактив тренировался работать в противогазах.

В иллюминаторах маячили чьи-то лица, но чьи – рассмотреть невозможно. Чагдару показалось, что в переднем иллюминаторе он разглядел Городовикова. Ока Иванович соревновался со своим давнишним командиром Семеном Михайловичем Буденным, чьи усы гуще. Строго говоря, у Оки Ивановича было больше прав на казацкие усы – Буденный по происхождению был из воронежских крестьян, хоть и родился в Калмыцком округе области Войска Донского.

Наконец открыли люк, бортмеханик – кожаная куртка, шлем, все как положено, – спустил трап. Тут же встал навытяжку, отдавая честь. В проеме показался Городовиков. Чагдар не видел Оку Ивановича вживую со времен Гражданской и был неприятно удивлен несоответствием легендарного образа реальному человеку. Генерал был маловат ростом и узок в плечах. Трудно даже поверить, что в Гражданскую он мог разрубить конника напополам одним ударом сабли, а в молодости на ярмарках всегда одерживал победу в калмыцкой борьбе.

Встречающие зааплодировали. Ока Иванович спустился с трапа, по-кавалерийски припадая то на одну, то на другую ногу, иронически похлопал себя по ушам – мол, оглох, после самолета плохо слышу, и аплодисменты усилились. Навстречу генералу уже спешили новый секретарь республиканского комитета партии Лаврентьев и новый председатель Совнаркома Гаряев.

Чагдар снова перевел взгляд на люк. Ну же! Он был почти уверен, что под крылом непотопляемого Городовикова Хомутников приедет в республику. Ведь преследования закончились, и в конце прошлого года Комиссия партийного контроля вынесла решение о восстановлении Василия Алексеевича в партии. Но из люка один за другим спускались незнакомые военные. Потом к трапу подъехала вереница черных эмок, гостей рассадили, и кавалькада тронулась в сторону Дома Советов. Аплодисменты не стихали. Хомутников не прилетел… Это означало, что бузавов-донцев по-прежнему не жалуют и не желают видеть в руководстве республики. Старые межулусные распри не уничтожили ни советская власть, ни чистка. Они, как огонь под золой: чуть подул ветер – и вспыхивают с новой силой.