Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 67)
– Вы теперь просветленный?
– Ну что вы! Я до сих пор цепляюсь за свое земное «я». «Я» за пределами жизни и смерти мне еще предстоит увидеть. И, полагаю, довольно скоро. А пока пойдемте обратно в тепло. Холод легко переносится в состоянии медитации, а в обычной жизни худому человеку всегда зябко.
Последние метры до дацана Чагдар фактически тащил монаха на себе, а спать положил в подвале на спортивные маты, потому что подняться по лестнице в келью у Гьяцо не осталось сил.
Чагдар решил изменить маршрут прогулок и ходить пока только по твердой земле. Конечно, улицы Старой и Новой Деревни, на границе которых стоял дацан, трудно было назвать твердыми. Пропитанные ноябрьскими дождями, они представляли собой непролазную торфяную грязь вперемежку с глубокими, не просыхавшими до морозов лужами. Однако время подгоняло.
Следующим вечером они вышли из дацана, повернули налево, за угол, в Липовую аллею и неспешно двинулись в сторону станции. Чагдар планировал дойти до железной дороги – обычного хода минут десять от силы, но в темпе монаха все тридцать – и повернуть обратно.
Фонари в аллее не горели. Темной была и соседствующая с дацаном «Вилла Катри», огражденная высокими железными решетками. Что размещалось теперь в бывших дачных хоромах жены питерского банкира, Чагдар не понимал. Иногда из окон дацана видел, как подъезжают к усадьбе черные легковушки, но разросшиеся кусты и деревья даже зимой надежно скрывали новых постояльцев от посторонних взглядов.
Чуть дальше по улице затявкала собака. Псы из соседних дворов, казалось, только и ждали сигнала. В один миг все пространство по цепочке на сотню метров вперед наполнилось брехливым лаем. Гьяцо зажал уши. Прогулка опять не задалась. Чагдар тронул монаха за плечо, предлагая вернуться.
Неожиданно на территории виллы зажглось сразу несколько огней. Чагдар потянул монаха за рукав, пытаясь укрыться за стволами старых лип, тотчас же набросивших на ухабистую улицу ажурную сетку теней. Но Гьяцо словно завяз в болотистой почве, стоял столбом: видно, слишком много вдруг обрушилось света и звуков на его неокрепшее восприятие.
Собачью какофонию перекрыл резкий скрип усадебной калитки.
– Эй, кто тут?
Чагдар вжался в морщинистый ствол дерева. Два человека в шинелях двигались к Гьяцо, у каждого в одной руке пистолет, в другой – фонарик. Глаза монаха были зажмурены. И вдруг Чагдар увидел, как по контуру фигуры Гьяцо побежало голубоватое свечение, и это не был отсверк фонариков, испускавших обычный желтый свет.
– Руки вверх! Шагай сюда! – раздалась громкая команда.
Гьяцо резко отнял ладони от ушей, взметнул вверх, но ладони были направлены не вперед, а повернуты друг к другу, и двинулся на зов, будто заскользил по ровному льду.
– Эй-эй! Не так быстро! Стрелять буду! – в голосе кричавшего слышалась паника.
Между тем стремительно удалявшаяся от Чагдара фигура Гьяцо становилась все ярче и все прозрачнее.
– Антихрист!
– Чур меня!
Два выстрела грянули одновременно. Чагдар инстинктивно вжал голову в плечи. Тум! Тум! – дерево, за которым прятался Чагдар, приняло в себя обе пули. Чагдар выглянул из укрытия. Контур тела Гьяцо стал вдруг резко сжиматься: раз – шар, два – точка, три – черная прозрачная пустота…
– Господи, пресвятая Богородица, спаси и помилуй нас! – раздался дребезжащий, прерывающийся голос.
– Дядь Петро, что это было? – спросил второй, осипший от крика.
– Нечистый дух! В чухонских гнилых болотах их прорва! Церкву-то здешнюю закрыли, крест сняли, вот и повылезали бесы! На нас ведь с тобой теперь крестов тоже нет… Айда в каптерку, Богородице-защитнице молитву сотворим. Только ты смотри не проболтайся.
– Не, я могила! А спросят, в кого стреляли – что говорить?
– А в воров. Пытались, мол, через забор лезть… А стрелять начали – убегли…
Опять заскрипела, потом лязгнула, закрываясь, кованая калитка. А сердце Чагдара продолжало колотиться, словно пыталось вырваться за пределы грудной клетки. Он стал свидетелем… чего?
Ухода в тело света, объяснила ему потрясенная Ираида Степановна, ждавшая в келье их возвращения с прогулки. Она услышала выстрелы и предположила самое худшее.
– Вы избранный, Гайдар Петрович, избранный, – не уставая повторяла она. – Вы лицезрели чудо, понимаете?
– Это было похоже на сон. Он вознесся, не оставив ни тела, ни даже одежды.
– Она испепелилась.
– Допустим, испепелилась… В моей голове все равно не укладывается. Я вроде бы видел, но не готов поверить. Может, он как-то спрятался? Вдруг вернется? Я дверь в подвал оставлю открытой на всякий случай…
Но монах не вернулся. Зато на следующее утро вернулся к служебным обязанностям завхоз Гассар. Он опирался на палку и немного шепелявил. Внимательно-подозрительно осмотрел Чагдара.
– Что-то ты совсем дохлым выглядишь.
– Да, болею я, Константин Иваныч… Чахотка меня сушит.
– Ну, неудивительно, если все время спать под мордой у вампира. Сегодня нам бригаду грузчиков пришлют, статую выносить, так я попрошу, чтобы и твоего троглодита сняли.
– Да я уж сам снял, – поспешил сообщить Чагдар.
– Давно надо было это сделать! Теперь вот по твоей милости без зубов остался!
Гассар осклабился – во рту не хватало двух верхних передних резцов. Чагдар пробормотал слова сочувствия.
– Тащи своего урода вниз. Отправим его заодно со статуей в музей. Там ему самое место.
Чагдар хотел было предупредить Гассара, чтобы не обзывал победителя бога подземного царства скверными словами, но, конечно, ничего не сказал. Свиток нес, начитывая на ходу защитную мантру. Так, на всякий случай.
Вскоре на двух подводах прибыли грузчики. По поведению и разговору понятно было, что это крестьяне, сбежавшие в город от голода лет пять назад. Долго держали совет. Наклонять изваяние Будды можно было только лицом вниз и уж потом переворачивать на спину, чтобы выволочь на катках через двери. Самостоятельно принять такое решение не отважились – боялись повредить «физиогномию». Приехал консультант из Музея истории религии, тощий и растрепанный, «будто самого только что с креста сняли», – тихо перемолвились грузчики. Перемерил статую. Велел обвязать голову старым ватным одеялом, которое нашел в одной из телег. Обвязали, то и дело украдкой крестясь, на шею поверх одеяла накинули толстую веревку, петлей, как висельнику.
Высота платформы, на которой восседал Будда, была больше метра. Пятеро грузчиков поплевали на руки и взялись за веревку цепочкой один за другим.
– А ну, братцы, на-ва-лись! – скомандовал старший – кряжистый мужичонка в темно-синей фуфайке и кирзовых сапогах, и все разом потянули за веревку, издавая протяжное кряхтение.
Никто не ожидал, что Будда так легко поддастся. Солидного веса с виду, внутри он оказался полым. Скульптура с готовностью рухнула с пьедестала замотанным лицом вниз, ударилась о плиточный пол молельного зала, переломилась в поясе и шее и со звоном, подобным колокольному, развалилась на куски. Мужики как один отшатнулись и принялись, уже не таясь, истово креститься. Консультант снял с головы шляпу, будто при покойнике.
– Минус один экспонат, – то ли с огорчением, то ли с облегчением заключил он. – Сейчас составим акт об утрате.
– Но обломки пусть вывозят ваши люди! – поторопился выговорить условие Гассар. – Мне решительно не на чем это сделать. А у вас в распоряжении две телеги.
– Далеко везти смысла нет. Выбросим в реку. Эта скульптура все равно не имела исторической ценности. Десять лет назад сделали в Европе – то ли в Германии, то ли в Польше.
Старший, обращаясь к своей бригаде, скомандовал:
– Ребяты! Ташшите куски к речке и кидайте в воду эттого истукана!
– Вот тебе и бог! – удивился один из артельщиков, разворачивая одеяло и поднимая отвалившееся от головы лицо Будды. – Такой непрочный!
– И сердцевина совсем пустая! – подхватил другой.
– Дутый бог, одним словом!
– Это не бог, – решил внести ясность консультант. – Будда – это человек, достигший просветления.
– Один черт – нехристь! – вынес вердикт старший и поволок к двери навершие головы, еще минуту назад бывшее прической Будды.
На одеяле остался осколок размером с чайное блюдце. Чагдар поднял, перевернул. Это была половинка глаза Будды: скобка черного зрачка, голубая радужка и белое обрамление. Чагдар огляделся: все были заняты делом. Он положил черепок в карман фуфайки и пошел в келью – спрятать.
Когда вернулся в молитвенный зал, там никого уже не было, кроме завхоза. В руках Гассар держал бронзовую кисть Будды.
– Быдло криволапое! – ругнул он отбывших грузчиков. – Ничего не могут сделать по-человечески. Такого красавца погубили. Оставлю себе на память – в руке ведь никакой религиозности нет. А что в Германии сделана, тут нигде не написано.
– А свиток вы отдали консультанту? – спросил Чагдар.
– Который с вампиром-то? Я им в телегу потихоньку засунул. А то вдруг бы выяснилось, что упырь твой музейной ценности тоже не имеет. А когда найдут – пусть делают, что хотят. Мы уже ни при чем будем.
Завхоз оглядел зал.
– Насвинячили, как в хлеву. Грязи натаскали. Ты давай тут порядочек наведи.
Чагдар привычно взялся за уборку. Его миссия была окончена. Он испытывал огромное облегчение и… разочарование. И еще глубокую печаль. Стоило ли так долго присматривать за затворником, чтобы он испарился в одно мгновение? Стоило ли вообще сидеть в затворе, если это ничего не изменило в судьбе дацана? Сталинская власть, оказывается, сильнее власти Будды, Христа и Магомета вместе взятых.