Наталья Илишкина – Мирэ (страница 3)

Мирэ очнулась от забытья. Что это было? К чему этот сон? Неужели духи указывают ей ее судьбу? Нет, нет, она не может стать шаманкой. Она замужняя женщина, ее долг – быть верной женой и нарожать сыновей. Все это видение – от настойки, решила Мирэ. Неизвестно, чем таким ее напоили. Она нащупала на груди и поцеловала деревянный крестик, который, по уверениям священника, должен защитить ее от любых духов.

Свет уже забелил зимнее небо. Кое-как натянув подкопченную дымом влажную одежду, Мирэ выхлебала три чашки травяного чая из железного котелка над затухавшим костром, пытаясь согреться, но зубы все равно стучали, стылая сырость лезла под одежку.

Лошадь стояла уже запряженная. Проводник предложил закопать тельце мальчика в снег, но Мирэ решительно отказалась. Она привезет малыша к мужу, пусть увидит, что его жена способна рожать мальчиков. Муж похоронит сына по обычаю. Он уже хоронил двух девочек, знал, как это делать.

Но сына до мужа Мирэ все-таки не довезла. Своими руками отдала тигрице. Духи местности велели оставить малыша в лесу. Так распорядилась судьба.

Глава 2

И с мужем Мирэ не встретилась. Когда добрались с проводником до Хэсамви[21], на постоялом дворе дядюшки Ли им сообщили, что муж уехал старшим группы корейцев далеко-далеко валить деревья, а ей велел дожидаться его тут. Дядюшка Ли передал Мирэ деньги, оставленные мужем при отъезде. Их должно было хватить на три месяца.

Пока ехали по городу, Мирэ то и дело открывала рот, спохватывалась, прикрывала ладонью – до сих пор она не видела ничего подобного. Диковинные высоченные дома из камня, раскрашенные в разные цвета, нарядные, как рукава сорочьего халата, были утыканы со всех сторон окнами, как арбуз семечками. Можно было подумать, что в этом городе живут десятки королей сразу. Только земли у них совсем мало, выстроили дворцы вплотную, бок о бок, – в родной деревне Мирэ промежутки между фанзами и то были больше. А маленькие дома, что теснились вдоль улицы, те и вовсе прилипли друг к другу, как кусочки не обвалянного в фасолевой обсыпке клейкого риса. Крыши у всех домов треугольником, словно они небо разрезать хотят. И стояли они широкой стороной вдоль наклонной улицы, а не поперек склона, как в Корее. Сама же улица такого размаха, не то что две – четыре повозки разъедутся и друг друга не заденут.

Китайцев и корейцев, попадавшихся на улице, Мирэ опознавала сразу, хоть и одеты они были дико – в мохнатые шапки и темные толстые стеганки. А те, кто побогаче, – в черные шерстяные халаты с меховыми воротниками, застегнутыми на золотые пуговицы в два ряда. Русские же ее сильно напугали – великаны с огромными, прозрачными, как вода, глазами и носами, выпирающими, как обломанные сучки на стволе дерева. Кто – в хлипком рванье, кто – по-военному, в формах, очень похожих на те, что носили японцы в Корее и Китае, некоторые – в такой же одежде, как на здешних богатых корейцах. Женщины все в темных теплых халатах на пуговицах, сужающихся к талии, – неподходящая одежда, если беременна, рассудила Мирэ. Увидела русскую с младенцем: та несла сверток, обняв его двумя руками. Да так же спина заболит! Мирэ и не подумала бы, что в свертке ребенок, если б он не кричал.

Груди ее, в которых так внезапно перестал нуждаться малыш, вспухли и окаменели. Перетянуть их было нечем – все вещи унесла река. А при крике младенца Мирэ почувствовала, как закапало из сосков молоко. Решила, что пойдет в кормилицы, – вспомнила, как сама в детстве бегала с грудничком-сестренкой по соседкам. Благодарение духам предков и богу Есу[22], перед самым отъездом из Китая удалось выдать тринадцатилетнюю Миок замуж в крестьянскую семью. Муж Миок был, правда, моложе и не способен еще к деторождению, но семье не хватало рабочих рук, а Миок отличалась завидным трудолюбием.

Вид Корейской слободы Мирэ поразил. Она даже сначала подумала, что ослышалась, когда возница, обернувшись через плечо, произнес: «Синханджон»[23], – и указал кнутом вперед, где в распадке виднелись разномастные большие и маленькие дома и домишки, которых с деревенскими фанзами роднила разве что высота труб, торчавших над крышами. Поэтому Мирэ переспросила:

– Синханджон?

Возница кивнул.

Телегу на подворье вышли встречать хозяин и хозяйка. Дядюшка Ли остался помочь вознице с грузом, а тетушка Ли через дверь, выходившую прямо на улицу, провела Мирэ в помещение, похожее на… да ни на что не похожее из того, что видела Мирэ в жизни. Стены из полукруглых бревен, толстенные, потолок из пиленых досок – ее отец мастерил из таких мебель, – в окнах – стекла, а не вощеная бумага, столы большие, скамейки высокие, на несколько человек, – словом, всё не так. За одним столом, подогнув под себя ноги и шумно всасывая лапшу, сидели на лавке два корейских торговца, за другим – русский солдат, и видно, что пьяный, потому что прозрачная бутыль с мутной жидкостью, стоявшая перед ним, была почти пуста, а корявые пальцы пытались ухватить за край медную плошку, но соскальзывали.

Мирэ привычно отвернулась к стене, как положено женщине при посторонних мужчинах, и сняла тулуп – так назывался меховой халат, что надел на Мирэ проводник. Его надо было вернуть хозяину. Под коротенькой, как у всех матерей, родивших сына, кофточкой-занавеской чогори обозначились нагрубевшие, воспалившиеся соски.

– Аигу![24] – воскликнула тетушка Ли. – А где мальчик?

– Он умер, – коротко ответила Мирэ.

Тетушка Ли скорбно вздохнула, забормотала что-то себе под нос. Голос плыл, растягивался, как в молитве, которой обучал Мирэ французский священник, но немножко по-другому. Отбормотав, тетушка Ли задала вопрос, который задают все корейцы вместо приветствия: сыта ли она. Мирэ вежливо ответила, что уже ела сегодня, хоть ничего и не ела, а только пила чай.

В комнате что-то громыхнуло и разбилось – Мирэ невольно обернулась на шум. Это у солдата свалилась на пол бутылка.

Солдат поднял голову и уставился на вошедших женщин. Глаза его расширились, он облизнул сухие губы, привстал и часто задышал, не в силах отвести взгляд от сосков Мирэ. Лицо солдата было густо усеяно рыжими пятнышками, короткие, будто вставшие дыбом волосы, поймавшие из окна отблеск закатного солнца, полыхнули огнем. Мирэ словно молнией ударило: тигр, настоящий тигр!

Тетушка Ли схватила Мирэ за руку и потащила в кладовку, где хранились припасы.

– Русские, как медведи, – шепнула тетушка Ли. – От них всего можно ожидать. Особенно от пьяных. Грудь кормящей, что ли, никогда не видал? Вскочил, будто ему лоно показали…

– Откуда он здесь? – вопрос сам сорвался у Мирэ с языка.

– Китайский ханшин[25] дешевле водки. И вдвое пьянее. Завтра выпьет натощак стакан воды – и опять целый день пьяный. Заходят к нам русские, которые в слободе живут, и пришлые тоже. Кто горе залить, кто радость разделить, кто скуку развеять. И нам выгодно, и им не накладно. Но важно вовремя выпроводить – пока у них злость наружу не выскочила. Когда русский сильно пьяный, очень злой. Как раненый тигр!

– Вы тоже заметили, что он на тигра похож? – поразилась Мирэ.

– Медноволосых здесь много! – накладывая кимчи из горшка в миску, закивала тетушка Ли. – Но сами русские таких не любят. Считают их обманщиками и оборотнями.

– Оскорбляют тигров?!

– Считают их не за тигров, за лис считают. С такими надо осторожно. Могут и в полицию донести, что мы потихоньку ханшином торгуем. Вы пока посидите здесь, дам ему кимчи, перец мозги прочистит. Потом мой хозяин его выпроводит, я вас выпущу и на женскую половину отведу. Будете со мной жить. Остальные комнаты у нас гостями-мужчинами заняты. – И тетушка Ли вышла, закрыв за собой дверь.

Мирэ села на скамеечку возле крохотного оконца и приготовилась ждать. Очень хотелось есть, от запаха квашеных овощей прямо слюнки текли. Тело все еще покачивалось в такт движению повозки, глаза закрывались…

Вдруг мягкая тяжесть на плечах и пронзительная боль в груди заставили ее вскрикнуть и открыть глаза. Сидя на задних лапах, словно кот, а передние положив Мирэ на плечи и вывернув морду набок, к левой груди присосался тигр и довольно урчал. Высосал левую грудь, потом правую и, мягко толкнув, повалил Мирэ в проход между горшками с кимчи. Мирэ поняла, что сейчас тигр овладеет ею и что лоно ее, пронзенное тянущей сладостной болью, к этому готово и на это согласно.

И только тут Мирэ осознала, что перед ней дух гор Хорани и если он в нее войдет, то станет ее хозяином. Она будет принадлежать духу, потому что за свое спасение обещала служить ему всю жизнь. А она должна родить мужу сына, как же иначе отблагодарить его за добро и заботу о ней и ее младшей сестре? И ведь мужу уже исполнилось тридцать, а у него до сих пор нет детей.

– Господин дух гор Хорани! У меня есть долг перед мужем! Позвольте мне остаться верной женой и родить ему наследника! – взмолилась Мирэ.

Дверь кладовки надсадно завизжала и распахнулась, дух Тигра в тот же миг растворился в потоке света. В проеме двери стояла тетушка Ли.

– Почему кричите? – громким шепотом спросила она.

– Сон приснился, – извиняющимся тоном пробормотала Мирэ. – Простите меня. – И принялась суетливо поправлять задравшийся подол юбки.

Тетушка Ли мелко замахала собранными щепотью пальцами, сверху вниз, слева направо, как махал на Мирэ рукой пастор из Ёнгиль[26]. А потом обмахнула себя, но уже справа налево и, достав из-под кофточки медный крест на шнурке, поцеловала его.