Наталья Илишкина – Мирэ (страница 2)

И Мирэ шагнула с тропы.

Раздвигая палкой переплетенные ветви, подняла глаза, высматривая в листве темный комок гнезда. Шаг, другой… И сквозь горько-терпкий черемуховый запах в нос Мирэ ударил тяжелый звериный смрад. Она перевела взгляд и прямо перед собой, не дальше чем в двух канах[12], увидела тигра – и замерла, словно столбы-чжангуны при входе в деревню. И тигр, подняв голову, увидел Мирэ и тоже замер.

Зверь был красивый, хотя матушка говорила Мирэ, что нет в лесу никого ужаснее тигра. Круглые глаза – большие нефритовые бусины со зрачками-дырочками – словно очерчены черной тушью. Щедрые полосы туши бежали по полосатой белой и желтой шерсти, а розовый нос казался нежным лепестком азалии. Он напомнил Мирэ веселого Тигрика, нарисованного на свитке, что висел в доме деревенской шаманки-мудан и, как на свитке, вроде бы тоже улыбался. Не хватало только длинной трубки, которую на рисунке зажигал для него слуга-заяц.

– Господин дух гор Хорани[13], – отводя взгляд, прошептала Мирэ, – будьте справедливы и милостивы! Мы две голодные и тощие сироты. В нашем дворе нет даже собаки, чтобы пожертвовать вам[14]. Мы не будем разорять гнездо вашей подруги сороки[15], клянемся! Позвольте нам уйти живыми и невредимыми.

И Мирэ стала медленно отступать назад, шаг за шагом, нащупывая землю ногами, обутыми в конопляные сандалии, чтобы не споткнуться о корни и не упасть. Хотелось повернуться и пуститься наутек, но Мирэ помнила наказ матушки: никогда не поворачиваться к зверю спиною. Побежала она только тогда, когда оказалась на тропинке. Бросив корзинку и палку, мчалась к деревне так быстро, как не бегала никогда. Остановилась лишь у столбов-чжангунов, шмякнулась на ослабевшие колени и, облизав пересохшие губы, попросила у предводителей прощения за непочтение.

Та давняя история разом вспомнилась Мирэ, когда лошадь, тащившая по мокрому снегу удивительную повозку на полозьях вместо колес, замедлила бег, принялась мотать головой, фыркать и ржать. Мирэ поняла: что-то не так. Возница – земляк из Хамгёндо, живущий в России дольше, чем Мирэ замужем, а замужем она уже семь лет, привстал, держа одной рукой вожжи, а другой – кнут. Глянул на бурелом у дороги, хлестнул лошадь по крупу, а потом стал громко кричать и щелкать кнутом в воздухе. Лошадь рванула вперед, Мирэ откинуло назад, опрокинуло на лежащий за спиной хабури. В нем – ее мертвый сын.

Краем глаза Мирэ увидела, как из-за завалов бурелома, выгнувшись дугой, вылетает полосатый зверь. Она зажмурилась, прощаясь с жизнью, невольно обняла себя за плечи, уткнулась подбородком в грудь. Тигр ее просто раздавит. И не будет могилы ни у нее, ни у ее сына. Станут неприкаянными духами.

Но зверь промахнулся. Приземлился позади телеги, издал досадливый яростный рык такой силы, что он гудением отозвался в груди Мирэ. Она порывисто села, мельком оглянулась. Тигр готовился к новому прыжку. Мирэ завопила пронзительно, как сойка, у самой в ушах зазвенело…

Тигриный слух не выносит высоких звуков. Но этот и ухом не повел. «Наверное, это тигрица и охотится ради пищи для детенышей, – пронеслось в голове Мирэ. – Если так, она не отстанет. Настигнет телегу в три прыжка. Или в пять…»

Встав на колени, Мирэ схватила смерзшийся хабури с мертвым ребенком и кинула в сторону зверя.

– Госпожа супруга духа гор Хорани, дочь великого Юнвана, и великий дух Тигра, возьмите моего мертвого сына! Госпожа Самсын-хальмони[16], пошлите мне в чрево живого! – закричала Мирэ. – Я согласна служить вам всю жизнь!

И будто деревянным молотком ударили ее в темя. Словно дырочку в голове пробили, и сквозь нее полилось что-то серебристо-прохладное, превращаясь в теплые лопающиеся пузыри. Потекло по плечам, в руки и в грудь. Зрение вдруг стало острым, а мир вокруг – восхитительно ярким. Небо переливалось всеми цветами радуги. Мирэ видела каждый волосок на морде тигрицы. Одним прыжком оказавшись возле подношения, та обнюхала его, бережно взяла в пасть и исчезла в лесу. А Мирэ еще долго стояла на коленях, спиной к вознице и лошади, держась за края повозки, и голова у нее кружилась, как после чашки макколи[17]. Небо не гасло.

За семь лет брака Мирэ рожала трижды. Две девочки родились живыми, но ни одна не дотянула до года. Муж ее ни за рождение дочерей, ни за их смерть не корил – добрый муж! И сестру ее младшую, Миок, принял на содержание – такое условие поставил отец, выдавая четырнадцатилетнюю Мирэ за старого, а значит, умного, двадцатитрехлетнего учителя, к тому же обладателя надежного китайского паспорта. Подарков будущему зятю Хан Бусик не делал. Зато муж сделал великий подарок молодой жене и ее младшей сестре – дал им имена. Жену нарек Мирэ, что значит «будущее», а ее сестру – Миок, «маленькая драгоценность». А поскольку учитель принял католическую веру и наречен Эмилем, Мирэ тоже крестилась, чтобы вступить с ним в брак. Священник-француз нарек ее именем Эмили. Так Мирэ получила второе имя. Священник объяснил, что оно означает «ревностная последовательница». Чья именно, Мирэ не стала уточнять – раз у них с мужем одно имя на двоих, то все понятно: за кем следует муж, за тем – и жена.

Но и Христова вера не может защитить семью революционера от японских карателей. Даже в Кандо[18], на территории Китая. И тогда муж бежал в Россию, а Мирэ осталась с родственниками мужа – старшим братом и его женой, потому что была на сносях и по всем признакам ждала сына. Мальчик родился зимой, крепенький и горластый, чуть что не нравилось – сразу в крик.

Как только миновали большие холода, муж прислал Мирэ с человеком записку, вызывал к себе. Посланец помог ей добраться через горы до реки Туманган, на другой стороне ее ждала повозка. Но саму реку Мирэ предстояло пересечь без провожатых и ночью.

Мирэ дала малышу нажеванного мака, чтобы тот заснул, привязала его покрепче к спине, поднесла дары духам местности, щедро побрызгав соджу[19] во все стороны из бутылки-тыквы, обмахнула себя рукой, как научил француз-священник, водрузила на голову узел с пожитками и, придерживая одной рукой узел, а в другую взяв шест, пошла на огонек костра, разведенного на русской стороне реки.

Она почти достигла берега, когда провалилась в полынью. Она не знала, что такое бывает, что среди крепкого льда вдруг образуется незамерзающая щель из-за быстро текущей воды. Она все время смотрела на огонек, а не под ноги, очень устала и даже не поняла, как, шагнув, вдруг оказалась по грудь в воде. Поклажа свалилась с головы, узел тут же утянуло на дно течением, и, если бы не шест, воткнувшийся в придонный ил, Мирэ и саму бы унесло, затянуло под лед.

Мирэ закричала что было сил, зовя на помощь и пытаясь выбраться из полыньи. Но зацепиться было не за что – подмытый лед трескался и ломался. Ждавший ее проводник еле успел доползти до края промоины, протянул Мирэ свою жердину, выволок на твердь. Но ее мальчик… Малыш, видно, ударился затылком о ледяной край, да еще и хлебнул воды. Когда у костра Мирэ трясущимися руками отвязала хабури, мальчик уже не дышал.

У Мирэ все застыло и снаружи, и внутри. И чувства все тоже застыли. Она в тот миг хотела только согреться. А еще хотела жить дальше. И чтобы женская часть ее не отмерзла и могла снова рожать. Ей нужно родить мужу нового сына. Обязательно сына.

Проводник дал ей выпить крепкой прозрачной настойки, от которой все в груди Мирэ загорелось, из глаз и из носа потекли слезы, а потом раздел и завернул в огромный кожаный халат, подбитый пушистым мехом. И Мирэ, размякнув под действием настойки, не боялась проводника и не стыдилась. Утекающим зрением едва разглядела, что вещи ее развешены на рогатинах у костра, и провалилась в сон, как в полынью. И так же быстро ее стало уносить. Вот только не было во сне у нее шеста, чтобы удержаться на месте, и унесло ее далеко. Не просто далеко, а в далекие времена.

Она увидела себя в огромном доме, разукрашенном золоченой резьбой, и поняла, что это дворец. Она увидела короля в желтом шелковом халате с вышитыми на спине драконами, склонившегося над новорожденной девочкой. На плече у девочки была родинка в форме сердечка. Такая же, как у самой Мирэ, да только во дворце она никогда не бывала и не будет, дочери плотника о таком нельзя даже мечтать. Мирэ с ужасом видела, как лицо короля налилось великим гневом, а глаза выпучились, как у чжангунов при входе в деревню. Распрямившись, он хлопнул в ладоши так сильно, что новорожденная испугалась и зашлась криком. Это еще больше разгневало короля. На хлопок сбежались придворные и слуги. Комната сразу заполнилась, как дупло пчелами, зажужжала. Повитуха, державшая девочку на вытянутых руках, рухнула на колени, прижимая голосившую малышку к груди, наклонила голову, закрывая девочку от почти видимых искр отцовского гнева. Но слуги отобрали у повитухи малютку и, завернув в стеганое одеяльце, положили в нефритовый сундучок.

– Это же принцесса Пари[20]! – ахнула Мирэ. – Брошенка, вернувшаяся из мира мертвых, чтобы воскресить своих родителей. Первая шаманка!

Нефритовый сундучок слуги потащили к реке и бросили в воду, подняв тучу брызг. Но сундучок, хоть и каменный, не потонул, а поплыл, поплыл, удаляясь от Мирэ, пока не превратился в малюсенькую точку…