Наталья Горбаневская – Полдень. Дело о демонстрации 25 августа 1968 года на Красной площади (страница 82)

Крепко целую тебя и детей. Будьте здоровы, не забывайте меня. Ваша мама На[таша].

[Приписка сверху на последнем листке: ] [Как до]писала письмо и получила от тебя и от Иры Корсунской (вторую, а она пишет, что 4-я или 5-я открытка, та, где вложена от Майки[?]). Еще не прочитала, сейчас прочитаю. Если потребуется ответ, допишу. Нет, не буду.

2.

[без даты, ноябрь 1970]

Мамочка! Продолжаю несколькими днями позже, когда уже стало известно, что П. вот-вот уедет. Я твои письма все получаю, а ты, видно, не получила и того, которое я послала на Верин адрес. Продолжаю начатое. Надо послать сюда запрос, чтобы лечащий врач сообщил свое мнение о моем заболевании, состоянии, необходимости лечения и т. п. Дело в том, что она считает меня абсолютно здоровой, но, пока ее мнения никто не спрашивает, она и не имеет возможности его высказать. Я нахожусь здесь в больнице, во 2-м отделении, с 16 апреля. В твоем письме я не поняла фразы «Говорят, что есть основания надеяться на лучшее, если не очень скоро». Что значит «если не очень скоро»? 5-го я буду писать сразу в несколько адресов – оказывается, можно писать не одно письмо. Может, хоть кому-то дойдет. Главная подлость, что пропадает все, что я пишу Ясику. Не дошло мое поздравление к дню рожденья (и к твоему, кстати, тоже). Наверное, не дойдет и поздравление к вступлению в пионеры. Сегодня ночью мне снился Ясик, а вчера – вы все трое. У меня в последнее время появилась какая-то бешеная уверенность, что не может быть, чтобы я поехала в Казань, что я непременно вый ду. Не знаю, как, но выйду. Не может быть, чтобы я и дети так долго жили отдельно друг от друга. Я почти физически представляю (не воображаю, а представляю) свое возвращение. Указ от 15 октября ничего не дал бы мне, даже если бы я была «вменяемой» – статья наша не идет. Но я и так все время чувствую, что моя свобода будет результатом какого-то особого, индивидуального акта – и не столько милостью, мне оказанной, сколько моей победой. Несмотря на моменты отчаяния, у меня достает выдержки и терпения. Слава Богу, что у вас дома все в порядке. Главное, чтобы ты была здорова. Насчет пятого-десятого я подумаю и напишу в письме. Вообще я должна успокоить тебя: этот акт, производимый не бессрочно и не долгосрочно, а на 6 дней, не влечет никаких опасных последствий даже в больнице. Если я все-таки буду делать, то со след. формулировкой: «в знак солидарности с н/з Пот. л-рей и Влад, т-мы, Леф. и Бут. т-м, Л-дской, Каз., Чернях., Днепропетр. спецбольниц и др. мест заключения в знак протеста против незак. полит пресл., в нашей стране и, в частности, против моего ареста, осуждения и заведомо ложного признания меня невменяемой…» Эту формулировку и мою идею (именно эти 6 дней) сообщи Арине[42], чтобы она на этот счет связалась с ребятами. Не волнуйся. Целую тебя и детей. Твоя Н.

3.

1 января 1971 года. Дорогая мамочка! С Новым Годом! 28-го получила твое и Ясиково письма от 22-го. Надеюсь сразу же после праздников, т. е. 4-го или 5-го, получить очередное письмо, узнать о Ясиных отметках за четверть, о том, как прошли елки в яслях и в школе. Но так как я должна отдавать письма не позже, чем 5-го утром, отвечаю, не дожидаясь. Если получу письмо 4-го, может, допишу что-нибудь к этому письму. Если нет, отвечу в следующий раз.

Ты ошибаешься, что собрание в яслях – впервые за время пребывания Оси там. Было одно собрание при мне, когда Ося был еще в малышовой группе. Но это не так уж важно.

Даже не представляю, как это я забываю ставить даты на письмах тебе. Мне кажется, я на всех письмах ставлю даты. Но даже если и забуду, ты же знаешь, что я отправляю письма 5-го и 20-го. То письмо, которое ты получила 18-го, я отдала 3-го вечером, так как 5-е был выходной. Видимо, короткие письма (Нине[43], Арине) пошли сразу и дошли очень быстро (6-го), а более длинные письма шли дольше. У Иры[44] письмо не задержалось – это я знаю, потому что Арина именно 18-го числа написала мне, что ей звонила Ира и сообщила о том, что только получила письмо. К сожалению, Ира, деликатно не читая того, что я написала вам (а пишет мне: очень хотелось прочитать сказку), не догадалась отдать вам и открытку. А открытка дошла. Ну, видно, ее отправит кто-то другой. Мама! Но я очень хотела бы, чтобы Ясик все же иногда (пусть не к праздникам) посылал открытки, пускай выбирает те, которые ему самому нравятся. И хорошо, если бы посылал свои рисунки. Пусть узнает адрес у Юры с Вероникой, только адрес теперь будет новый, так что надо дождаться, пока он будет известен. Что я такого могла написать в письме, что пришлось вычеркнуть, – ума не приложу.

Спасибо Галке[45], что помогла тебе довезти ребят. Я о ней всегда очень хорошо вспоминаю. Но поняла ли она, что в остальном (в том, что касалось не меня и не детей) ее поход был неудачным? Кажется, у нее и у других ребят создалось ложное впечатление, что они имели успех. Я жалею, что у тебя осталась неудовлетворенность от свидания. Я тебе уже в прошлом письме (отправила 20-го, вернее 18-го в письме Нине Литвиновой) написала, что я очень довольна свиданием. Я и с детьми пообщалась, и тебе сказала почти все, что хотела. Может быть, ты хотела мне еще что-нибудь сказать? Так напиши. Мама! После свидания я думала об этом ходатайстве, которое ты послала. Я сомневаюсь в том, чтобы оно имело успех. Ведь снять принудлечение можно после того, как уже какая-то часть его отбыла, а я, сколько ни сижу, принудлечению (слава Богу) не подвергаюсь. Правда, при широкой поддержке отовсюду, может быть, и можно было бы добиться, чтобы отбытое мною заключение после суда (на днях уже полгода) было засчитано как принудлечение. Тем более что у тех, кому дают общак, срок принудлечения исчисляется именно с момента вынесения судом определения. По справедливости, и у меня должно бы быть так.

Мама! 21-го числа я отдала доверенность, через несколько дней ее отправили тебе через Мосгорсуд.

Вот, кажется, и все дела. Пока я останавливаюсь, а если 4-го придет письмо, допишу еще.

Целую тебя и детей.

Будьте здоровы. Береги себя. Я больше всегда волнуюсь за тебя. Детские болезни – вещь преходящая, хотя, конечно, слава Богу, что они пока почти все время здоровы (тьфу, тьфу, тьфу!).

Еще раз целую. Наташа

4/I. 70. Мамочка! Как я и надеялась, получила сегодня твое письмо (и много еще писем и телеграмм). Уже вечер, и отвечаю тебе коротко. Всем остальным буду отвечать уже в следующий раз. Я очень огорчена, что ты не знаешь моих оснований насчет свидания и прочего. Я считала, что ты их знаешь. Звездочка у меня в письме стоит там, где я опять напутала насчет Гали К.[46] и Гали Г. Я думала, вторая из них помогала тебе, и все, что написано дальше, относится к ней. От нее я сейчас получила тоже поздравление, передай ей спасибо и привет. Обещание им было дано под воздействием неожиданности, бурного натиска (говорили почти все время визитеры, правда, Галка меньше всех), естественной слабости. Действительно, единственным, кто мог бы уговорить, была я, но я все ждала писем, прособиралась, 28-го подала заявление, но его, как сказали мне в ответ на заявление, как раз в этот день увезли в Орел. Мне, правда, врач сказал, чтоб я не беспокоилась, что его кормят и что он в приличном состоянии. Еще мне сказали, что он не принял передачу из дома.

Мамочка! Ты мне дописывала 29-го и не написала Ясиных отметок! А теперь целую неделю дожидаться нового письма. Ну, что поделать?

Будь здорова. Целую.

Будьте все здоровы.

Твоя Наташа.

[Приписка внизу на первой странице: ] 4.I. Мама! Упрекнула тебя, что ты не написала Ясины отметки, а потом увидела, что он сам написал. Пусть не огорчается: одна четверка – это неплохо.

4.

1 февраля 1971 г.

Дорогая моя мамочка!

Получила твое первое письмо примерно неделю назад, сейчас жду, пока ты пришлешь мне письма, не заставшие меня в Бутырках, и напишешь новое. Но начинаю отвечать сейчас, продолжу ближе к отправке. Отправка у нас так же, как и в Бутырках, 5-го и 20-го.

Для меня отъезд оказался тоже неожиданностью, я никак не ждала его раньше мая-июня. Но, видимо, либо суд, либо изолятор добились для меня наряда. Не знаю уж, кого и благодарить за это. Слава Богу, что не вас. Вначале у меня было предположение, что это хлопоты с воли. Но по письмам я поняла, что нет, и облегченно вздохнула. Конечно, ты права, что перемена обстановки не может не сказаться, но меня спасают выработавшиеся за год умение приспосабливаться к любым условиям, переносить почти любое общество, отключаться от всего, что мне неприятно, и, конечно, терпение. В моменты, когда мое терпение, кажется, готово истощиться, я вспоминаю тебя, и мое терпение снова становится неистощимым. Не знаю, какие перспективы у меня впереди, какие надежды можно питать. Комиссия будет летом, с первой комиссии люди уходят редко, но, быть может, мое идеально спокойное поведение и моя твердая решимость не продолжать своей прежней деятельности сыграют свою роль. Мамочка, ты пишешь, что мне покажется слишком далеким свидание в весенние каникулы. Отнюдь. Я сама, еще до твоего письма, придумала то же самое. Как я выяснила, детей на свидание пускают. Конечно, Осю пока возить не стоит, да ты вроде и не собираешься. Приезжайте (а еще лучше – прилетайте) с Ясиком в весенние каникулы. Выбирайтесь сюда на несколько дней. Во-1х, можно взять свидание два дня подряд по часу каждое. Во-2х, пусть для Ясика это будет не только поездка ко мне, а еще и путешествие в незнакомый город. Походите по городу, по музеям, посмотрите Волгу. В общем, пусть его каникулы будут действительно интересным отдыхом. Мама! Конечно, желательно, чтобы кто-нибудь вас проводил. Тем более что практика такова, что свидание дают не только близким родственникам и вообще не только родственникам. Кроме того, на свидание придется везти передачу, особенно такие продукты, которые не выдержат длительного путешествия в посылке. Да еще я хочу отдать вам часть вещей, это разрешается, за некоторое время до свидания я подам заявление и получу разрешение. А то иначе у меня скопится слишком много всего. Я ведь сейчас Вере[47] заказала ряд вещей, а я и то, что у меня было, еле дотащила сюда в двух мешках.