Наталья Гайс – Модус Эффектора (страница 9)

Я помнила описание Загорского и Илария, а потому сомнений больше не было – это они! Так значит я в начале этой истории? Надо же – какое совпадение… Я внутри… Страшно и блаженно… Главное – не отступить от цели, не сбиться с пути в толпе манипуляторов и мошенников. Тем более что судьба привела меня именно туда, где я и мечтала оказаться. Но если прежде я всего лишь представляла, что произошло с Еленой Кольцовой, то теперь я сама вершу ее судьбу, сильно рискуя, так как о дальнейшем пути Елены записей нет, и я могу с легкостью оказаться в западне. А если это уже западня? Я не знаю, кто такой Загорский. Признаюсь честно, личность его меня настораживает. Но подтверждаю: смуглый, худой, в очках, белозуб и улыбчив. Да что описывать… Это совершенно не тот человек, что на представленном в труде Щеглова портрете. И кто же из них врет? Бурмистров или Загорский? Ведь Иларий подтвердил сходство Гаврилы с хранящимися в семейном архиве портретами.

Печально, что мне выделили всего несколько минут, в течении которых удалось лишь разглядеть участников истории и постараться запомнить их лица.

Елену мы увели в другую комнату, где сразу же задействовали яйцеобразный модулятор в качестве мобильного портала. Точнее сказать, задействовал Андрей, объяснив мне накануне, что у Охры монополия на использование этого прибора, который срабатывает молниеносно и без неприятных физических ощущений. Модулятора у нас всего два и управляющие разрешают эксплуатировать приборы в исключительных случаях.

Как только дверь за нами закрылась, Елена схватила Андрея за руку, пробормотав сквозь слезы: «Не губите». Но в следующую секунду прибор сработал. Медлить было опасно. Я видела ее глаза – совершенно детский потерянный взгляд. Я запомнила ее образ, цвет волос, цвет глаз, серо-голубое пальто и такого же цвета шляпа с пером. И пахло от нее немного розой и чем-то еще – ярко, сладковато—горько. Но это не походило на обычные духи – так веяло от всей ее одежды, от пера на шляпе, от рук в бежевых перчатках, от кружевного платка, которым она бесконечно утирала свои нескончаемые слезы. Позже Андрей сказал, что это, кажется, шафран, и это вообще одна из любопытнейших особенностей временных путешествий – запахи эпох.

Но это был конец ее прекрасной эпохи, ибо дальше Елену Кольцову—Мосальскую ожидало пугающее далекое будущее, незнакомые, непонимающие ее люди, объяснение ситуации как она есть, психологическая помощь в принятии происходящего, рождение ребенка, потеря его и переброс в другое время. Опять в другое, хотя все еще понятное для нее. А дальше длительная адаптация под наблюдением сотрудников Охры и конечно же небольшая работа с воспоминаниями. Их, насколько я знаю, не убирают окончательно, их просто прячут подальше, оставляя в качестве резерва.

Из нас двоих, сопровождавших ее до Охры, рассказать правду не уполномочили никого. Но вот тут-то я и запаниковала. Мы выполнили главное – отвлекли Елену и безболезненно развели пару. Ужасное вероломство! Но на этом все.

По инструкции, дальнейшее мое действие после исполнения роли мадам Магды – возвращение в свое время, где меня ожидал сбор некоторых данных, а это на несколько лет позже, но другого шанса у меня ведь могло и не быть, а потому этот план я готова была нарушить.

Передали мы Елену мужчине лет пятидесяти с длинной седеющей бородой и прихрамывающей женщине – смуглой брюнетке с красивым римским профилем, в темно-коричневом твидовом костюме. Прощаясь с нами, Елена рыдала, постоянно на нас оборачиваясь, но все больше обращаясь к Андрею. Возможно потому, что мое лицо укрывала вуаль и роль моя предполагалась холодной и безучастной.

Наши переходы и приспособления очень специфические и не подходят для обычных временных путешествий, какие пришлось испытать мне в своем государстве. Охринские проходы плющили усиленно – они проводили во времени, а потом меняли частоту биоритмов, таким образом, открывая перед нами другое государство – Охру. Настройка живых организмов за пять сотых секунды – это одно из последних изобретений этого государства. Потому—то отыскать его в обычных условиях практически невозможно. Почему практически? Потому что рождаются все же редкие уникумы.

В столовой Исследовательского Центра, куда мы прибыли, после проделанной работы нам полагался бесплатный и хороший обед. Вот где пришлось повертеться и втихаря пробраться на кухню. Лиловый поварской фартук оказал мне хорошую услугу и ноги сами понесли обратно – в Квантандрон4 под номером 2765, где мы и передали Елену нашим коллегам. Теперь, в этом фартуке, на мне никто не концентрировал внимание! Но что с того? Елену я не нашла. А ведь прошло всего минут десять… Зачем же так скоро? К чему такая спешка?

Андрей связался со мной по ксену5 и поторопил. Я поведала ему о своем желании остаться здесь, а в ответ он прочел мне лекцию о нарушениях и их последствиях, особенно суровых в отношении новичков. Да уж, рановато мне еще исчезать из поля зрения. Рискую потерять доверие руководства, а с ним и все возможности для поисков мальчика, поэтому единственное, что мне сейчас оставалось – искать ее следы в предполагаемых временах.

Как же так? Быть рядом и ничего не сделать. Выходит, что итог моей работы весьма краток. Мне известно время и частота, куда доставили мать ребенка, но вот куда распределили далее – неведомо. Хоть плач.

Быть может ответ на мой вопрос зашифрован в дневнике Илария или Загорского и я просто не вижу очевидного? А что, если к этим записям нужны ключи и их следует читать повнимательней? Ну что же – вооружаюсь лупой и, затаив дыхание, листаю дальше… Я уже вижу в дали тот дом, к которому должна была прийти. Его огни, освещенную дорогу и заветные ворота.

Глава 4. Кошкино: игра в Таро

Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 2

"В какой год отправили Елену, я даже не предполагаю. Меня же оставили здесь – в 1922 году, поселив далеко за Псковом, в глухой деревне с пессимистичным названием «Кошкино». Время мне выпало тяжелое. Все заботы сводились к поиску нормального пропитания. Хотя, признаюсь, в отличие от остального населения деревни, участь моя была весьма радужной. Мне полагался небольшой заработок за должность библиотекаря в крошечной избе-читальне, где проводил я два раза в неделю вечерние чтения утвержденных большевиками лекций. Темы лекций утверждались мрачные: от проблемы кормодобывания и кооперации до политического воспитания. Иногда я выбирал темы чтений на свой вкус, с удовольствием пересказывая и зачитывая слушающим произведения Пушкина, Гоголя, Салтыкова-Щедрина. Но особой любовью у населения стали пользоваться романы Джека Лондона и приключения Шерлока Холмса, за которые я частенько получал выговор от сельского комитета в лице хромого руководителя Василия Петровича Кузнеца.

Скупой и хитрый партиец виделся мне простым приспособленцем. Стриженая на французский манер черная полоска усов придавала его стареющему лицу неприятную моложавость. Занудный и вездесущий Кузнец умел достать до печенок, дурно пах и любил себя, свою жадность и неряшливость. А я был вынужден подчиняться его распорядкам и терпеть назойливые нравоучения.

Работа помогала мне отвлечься от плохих мыслей и тоске по Елене. Книги уносили в мир чудесный, но нереальный. Читали подолгу, несмотря на плохо отапливаемое помещение и дефицит света. Иногда собирались при одной лучине, но немногочисленная моя публика была так поглощена происходящими в книге событиями, что боялась шелохнуться. Лишь теперь я понимаю, что для них это равносильно появлению кинематографа. Ничего подобного они раньше не слышали. Как все же удивительно устроен человек. У него есть насущная и врожденная потребность в работе воображения и душевных движениях.

Село едва выживало от свалившихся налогов и неурожаев. Но когда с продовольствием стало получше – появились семена и корма для животных, а затем и хорошие лекарства. Люди повеселели, а долгожданные наши беседы стали проходить при свечах и керосиновой лампе. Вскоре нас порадовали и электричеством. Из рациона ушла постоянная ботва и полусырой хлеб. Вместо вечно гнилого кваса крестьяне стали позволять себе кислое молоко и даже компот. Большевики умерили свои аппетиты, урезав бесконечное изъятие продуктов и животных для нужд святой партии. Дышать стало легче! В наш светоч культуры потянулись дети и молодежь. Репертуар книг расширился. Но и моя работа над рукописью Гаврилы Загорского неожиданно продвинулась в удивительном направлении.

Я тосковал по прежним временам, по жене моей и нашим добрым друзьям. По интересным моему уму беседам, хорошей музыке и хорошему чаю. Не так уж много хотел я для счастья. Порой лишь самого главного – видеть супругу. Большее же удовольствие я получал даже не от избы-читальни с моей духовной потребностью созидать и обучать, а от погружения в желтые, истертые почти в прах листки рукописи. Они потрясали разум, жестоко и безвозвратно перечеркивая все добытые собственноручно знания и сроднившиеся с восприятием себя и мира убеждения. Череп трещал от того, что прочел я в едва разборчивой старой писанине, но это меньшее, что постигло меня. Наибольший удар был нанесен иллюзии миросуществования. Причем не только моего, а человеческого вообще. Именно тогда я понял нечто важное: все теории и мировоззрения – религиозные, философские и даже научные – есть парализующий развитие нашего мышления инструмент. Потому что рамки моего восприятия действительности раздвинулись неудержимо. Я знал все и одновременно ничего. Ведь чем больше я понимал, тем больше возникало вопросов. Однако все то, что понимал я прежде, казалось теперь кукольным театром, и возвращаться к нему нужды я не видел.