Наталья Гайс – Модус Эффектора (страница 46)
Напоследок Тамара рассмеялась и, словно полушутя, добавила, что о том, где мальчик, надо бы расспросить брата Гаврилы Загорского. На мой логичный вопрос, о ком она говорит, Тамара покраснела, посерьезнела, пожалев видимо о сказанном, и неохотно бросила:
– Подумай.
Она, конечно же, хотела закрыть тему, но меня понесло.
– Кто-то ищет мальчика, кроме геотов?
И тут глаза моей новой знакомой метнули молнии такой силы, что мне стало сразу понятно – о дальнейшей с ней дружбе речи быть не может.
Вот так поворот! Это было красиво! Итак, брат Загорского…
И снова мой вопиющий в этом мраке глас: "А как же Славик?!"
Лист, найденный меж страниц томика произведений А.С. Пушкина
(написано рукой Илария Бурмистрова)
Той же ночью кто-то тихо постучал в мою дверь. Настолько тихо, что я не сразу понял, что это за звук. Он прекратился, но через несколько секунд повторился. Поняв, что кто-то скребется, все же, за дверью, я вышел и обнаружил в коридоре Регину. Взгляд ее огромных глаз кричал от ужаса. Я растерялся и впустил ее в свои апартаменты.
– Вы встревожены, – тихо сказал я, предложив бедной девушке присесть. – Что-то произошло?! Что-нибудь с Мишей?!
– Нет, – она словно и сама испугалась моего предположения, прикрыв зачем-то рукой рот. – Я по другому вопросу.
– Вы напугали меня, – я облегченно вздохнул и дрожащими руками налил в стакан воды. – У вас же в глазах паника. И почему ночью?
– Я должна вам кое-что показать! Но прежде вы должны поклясться, что не выдадите меня.
– Если вы намерены настраивать меня против Загорского, то лучше уходите сразу. Плохо ли, хорошо, я с пути уже не сойду. На кону судьба моего сына.
– Нет, просто… – Она задумалась, вероятно, засомневавшись в чем-то после моих слов. – Просто это факт. Вы должны увидеть, а там… сами решите…
Регина достала из кармана халата свой широкий серебристый ксен, поставила его на стол и запустила на экране видео.
– Что это? – испугался я, но пейзаж открылся незнакомый. – Надеюсь, не Миша…
Дальше я забыл обо всем, даже где нахожусь и кто рядом со мной. Ибо я наблюдал эксперимент, который невозможен.
Бетонированная площадка на возвышенности, некий, белого цвета, агрегат, метра три высотой, с выступающей серебристой лопастью или чашей. На ней стоит мужчина, привязанный к шесту, выходящему из установки. Человек десять или более наблюдают за происходящим. Мне показалось, я увидел среди них Загорского и Драппа. Лица человека на агрегате не разглядеть. Его все время видно сбоку или чуть из-за спины.
На экране появляется мужчина с круглой, как у древнего римлянина, головой – лысый, не молодой.
– Поступление четыреста пятнадцатое! – звонко кричит он, смотря, по-видимому, в снимающую его камеру. Наверху дует сильный ветер, и он старается его перекричать. – Габриэль Сирин, первое человечество! Друзья, мы его раздобыли! Эта жертва добровольная. Мы в который раз смогли! Все на благо новой жизни! Итак, поехали! Пять, четыре, – начал обратный отсчет лысый, и ракурс сместился на лицо жертвы. Блондин, длинные волосы, тонкие черты, губы его дрожат, в глазах ужас. – Три, два, – Он дышит все глубже. Это видно по высоко и часто поднимающейся груди. Он паникует, но он молчит. – Один! Пуск!
То, что произошло дальше, изменило всю мою жизнь, мое мировоззрение, мои намерения и градус моего безмолвия.
Мне показалось, что несчастный этот увеличился в объеме и тут же исчез, но комментарий лысого пояснил произошедшее.
– Вы видели? Он распался. Он распался на свои драгоценные составляющие, и они разлетелись по миру. С улучшением, мир! – крикнул он вдаль и стоявшие на бетонированной площадке люди дружно зааплодировали. И вот он, Загорский. Он так же, как все, не может сдержать улыбку, гордо аплодируя распавшемуся за секунду на частицы Габриэлю Сирину – добровольцу, отдавшему свое тело на улучшение человечества! О, боги-боги, вы сама ложь!
Глава 26. Странности Миши
Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 4 (paraphrasis)
После всех пятидневных процедур Илария и Мишу вернули домой в тот же день, из которого взяли. Но по очереди. Первым отправили Илария, через час Загорский привез ребенка. Перемены в сыне Иларий заметил сразу и с нескрываемым изумлением уставился на Гаврилу.
– Это не мой сын! – категорично заявил он, испуганно глядя на потянувшегося к деревянной лошадке мальчика. – Кто этот ребенок?!
– Да, Бергольц, как в воду смотрел, – с сожалением промямлил Загорский. – Все же надо было сказать тебе правду.
– Где Миша?!
– Иларий, это Миша. – Загорский снял очки, как будто хотел продемонстрировать правдивость своих глаз. – Ты был прав в своих подозрениях. Нам пришлось немного перекроить их признаки. И Славы, и Миши. Это для их же безопасности. Только умоляю – не делай из этого катастрофу! Это совершенно незначительные изменения…
– Как же не значительные?! Нос крупнее, губы не такие, но в остальном, конечно же…
– Вот так вот проявились изменения, – спокойно продолжил Загорский. – Наблюдай за его состоянием. Не допускай сильных головных болей. Вот эти пилюли следует давать ему перед сном. – Загорский протянул пузырек с черными, блестящими шариками. – В ночное время организм перестраивается особенно интенсивно, и лекарство поможет иммунитету справляться с перестройкой.
– Это не Миша, – упорно повторил Иларий и заглянул мальчику в глаза. – Даже взгляд не его. Вы… понимаете, что я могу провести собственное исследование? Что я не смогу теперь спать спокойно! Я все время буду думать о своем сыне! О том, где он и что вы с ним сделали!
– Скоро ты сам убедишься, что это твой сын.
– Но у Мишки волосы были кудрявей!
– А у Славика? У Славика какие волосы?! Ты слышишь меня или нет?! Они обменялись своей биологической информацией и теперь у Славика волосы начнут завиваться!
Иларий жестом остановил болтовню Загорского, и устало махнул рукой.
– Хватит, Гаврила! Я понял. Оставь нас, пожалуйста! Мне просто необходимо побыть в тишине и подумать. От твоих въедливых фраз я собственных мыслей не слышу.
– Хорошо, хорошо, – охотно согласился Загорский и, потрепав Мишку по волосам, удалился без лишних разговоров.
Иларий отчаянно пытался сообщить дневнику свои переживания насчет сына, но что-то шло не так. Он писал и тут же зачеркивал, на другой день пытался снова что-то написать и снова неоконченные фразы. Прошло около двух недель, прежде чем появились описания Мишиных разительных перемен, которые проявились уже дома. Наверное это и стало аргументом в пользу того, что Миша все тот же – его родной, любимый сын, но с каким-то мощным вмешательством в генетику. Мальчик словно повзрослел за эти дни, стал спокойнее и внимательнее ко всему, что его окружает. И это тоже выглядело странно для его малого возраста.
Смирившись постепенно с изменениями сына, Иларий возвратился к своей исследовательской работе и привычным повседневным делам. Научился делать кулебяку, посадил вяз и яблоню, проведал тещу. Терентий из города так и не вернулся. Сгинул в никуда. Зинаида Матвеевна только перекрестилась. Но еще большим облегчением для нее стал приезд из Пскова матери Терентия – Клавдии Дормидонтовны, женщины крупной, чисто пахнущей мылом и доброй. Она водрузила на неприбранный стол родни большой, посыпанный засахаренной клюквой кулич и сразу поставила вопрос ребром. Или ей отдают детей так, или она будет судиться, но своим внукам не позволит расти в грязи и постоянном присутствии сезонно меняющихся сватьиных сожителей. Спорить та даже не стала. Поворчала немного для приличия и быстро собрала скудные детские пожитки. И только вслед увозящей Клавдию с внуками телеги обронила ненароком:
– Чтоб тебя вековуха взяла!
Затем перекрестила Зинаида Матвеевна рот, да и пошла, тяжко вздыхая, в дом – первак разливать да гостей ждать. Пасха как-никак. Грех не выпить.
С этого самого дня Мишкиным двоюродным брату и сестре жить стало радостней, теплее и вкуснее. Иларий знал Клавдию Дормидонтовну, а потому был спокоен за детишек и облегченно вздохнул, когда толстоногая почтальонша Дуся, затоптав ему облепленными грязью сапогами только что вымытые полы, поведала эту душераздирающую историю про поганую, избалованную городом Клавдию и вечную мученицу Зинаиду Матвеевну.
Где и когда похоронили погибших на пожаре, все еще оставалось в секрете. Иларий ездил в Тоболенец по этому вопросу, но ответ получил резкий и категоричный: никаких трупов из Кошкино к ним не привозили. Кто забирал – с тех и спрашивайте. В милицейском участке ни товарища Жоржа, ни Сергея Сергеевича не знают и никогда сотрудников с такими именами и описанной внешностью у них не числилось.
Горестно стало Иларию от такого исхода. Ведь не похороненной осталась Мишина мать, какой бы она ни была, и ни в чем неповинные дети. И что теперь он расскажет сыну? Где могила матери? Кого благодарить за то, что на свет появился?
И вспомнилось ему то видение, в ловушке которого оказался он тогда еще, в поезде. Семья погорельцев, пирог с младенцем и их бесконечная поездка. Сопоставил всех членов странной той семьи с погибшими на пожаре и страшно ему сделалось. Ибо как такое возможно? Ведь ехали в тот день в поезде именно те, кто погиб. Он помнил их лица, хотя и не четко. Но в одном теперь уверен – они, несомненно, похожи на всех сгоревших. Сын Варвары Корней с женой Матреной, их дочка Василиса. Дети Варвары: Федя, Ольга, Тимофей, маленький Павлик и помощница по хозяйству Дуня. Вот только самой Варвары с ними не было. Так может, жива Варвара? И Настю он не помнит, а Павлик мертвый. Если те, кто виделся ему живыми, мертвы, то выходит, что те, кого назвали они умершими, наоборот живы. Где же они – Настя, Варвара, Павлик? И возможно ли подобное видение? Ведь происходило все как наяву. Так может то и не видение с ним приключилось, а всего лишь сон?