Наталья Гайс – Модус Эффектора (страница 26)

Дверь дернулась и со скрипом двинулась наружу, впустив в мое затхлое, воняющее гнилью помещение поток такого же затхлого, но прохладного и не гнилого воздуха. А еще почему-то запахло душистым перцем и перед моей застывшей над пропастью жизнью предстали старики. Седой угловатый мужчина, сурово шевелящий кустистыми бровями, длиннолицый, с впалыми щеками, в черном двустороннем фартуке, который больше напоминал что-то монашеское. Ритуальности его образу добавлял железный шест в руке с большим крюком на конце.

Старушка вкатилась румяная, в черной юбке и черном переднике поверх коричневой, в мелкий цветочек, сильно выцветшей блузки. Гладко зачесанные под гребешок волосы были туго скручены в узел, как будто она хотела подтянуть свои круглые, по—старчески обмякшие уже щеки. Она смотрела на меня столь красноречиво, что казалось, вот-вот ахнет. Что-то видимо со мной было не так. Старушка страдальчески покачала головой и неслышно зашептала.

– Распоряжение покажи! – хмуро произнес старик, сделав ко мне единственный шаг и, пробежав глазами выданную мне бумагу, весело шевельнул бровями. – Ага! Это хорошо! – Что он увидел там хорошего, известно только ему, но изменился старик моментально. Вроде как груз какой с себя сбросил. – Идем! Устроим все лучшим образом!

– Уголок? – озорно спросила его старушка и потянула к себе роковое распоряжение.

– Цыц! – буркнул старик и сунул бумажку в нагрудный карман фартука.

Если судьба где-то пишется, то дальше все было неразборчиво. Перед глазами понеслись кадры странных, похожих одно на другое, помещений. Затем еще несколько часов ожиданий, какой-то скотобойный цех, чужая одежда и долгожданный выход на поверхность.

Мое мнение о ситуации металось из одной крайности в другую. То мне определенно виделось тайное спасение во всем происходящем, то мой конец. А как иначе? Ведь старики не разговаривали со мной, а если и обращали что в мой адрес, то только самую низкую грубость. Но так происходило, пока мы не выбрались через темный подземный тоннель, приведший в обычный погреб их маленького уютного дома. Здесь изменилось все. И, скажу я вам, таких хлебосольных, добродушных хозяев мне давно не приходилось встречать.

В ОГБИЧе они работали чуть ли не всю жизнь в качестве некой, почти неприкасаемой обслуги. Неприкасаемой в худшем смысле этого слова. Повествованием о своей козырной работе они меня так и не порадовали, но судя по местам, через которые мы пробирались во все эти мучительные часы моего спасения, занятие их каким-то образом связано с кухней.

Да, и самое главное – то, что спасло меня. Это линия маркера в углу "распоряжения", которую бегло черкнул Сергей Безухов, отметив меня, таким образом, для стариков, как человека, которого необходимо спасти. Так везло, конечно же, далеко не всем и это еще одна тема, от которой меня, поморщившись и поворчав, быстро отгородили.

Итак, центр моей вселенной катастрофично переместился в чужой дом и иное время. Середина двадцатого века… Мечта для человека, умеющего ценить историю. Но не при всяких обстоятельствах хороша такая поза ценителя. В моей ситуации она быстро утратила свое очарование. Жить в чужом времени – это для меня пытка.

«Прячьтесь! Теперь вас не оставят! Надо же быть такой дурой! Пятьдесят пять раз готов вам это повторить! Лучше бы я в Ростов попросился, а еще лучше в Красный Сулин – у меня там бабушка родилась. Или с товарищем Чичериным сотрудничать согласился!» Эти слова Анатолия Кондрашкина постепенно воскресли в моем уставшем сознании. Они сбылись дословно. Я спряталась… В Ростовской области, в поселке Чичерино, в 1955 году. Откуда он знал? Знал именно про меня? А может, направил?

Уже через неделю мне передали новые документы с новым именем. Совсем как когда-то Иларию Бурмистрову! Но даже романтика ситуации не спасала от тоски, а скорее напоминала о сыне Илария, которого я обязалась найти. К тому же у меня появился азарт к этим поискам, и смиряться со столь роковым поворотом событий я не собираюсь. Я непременно стану говорить об этом со своими спасителями и искать выход отсюда. Он должен быть, должен! Неужели же я так и не вернусь в свой удобный, красивый, светлый век, оставшись в этой уродливой, серой и захолустной местности?

Разговор со стариками начать все не получалось, но их активная деятельность в мою сторону лишь подтверждала худшее. Они помогли мне с работой и даже с квартирой, что в те времена являлось критерием социальной зрелости и являлось обязательным. Кто оплачивал начало моей новой жизни – от меня скрывали, но это мое положение не облегчало, а только больше угнетало.

Так в мою по—советски теперь налаженную спокойную жизнь, вошла тоска, за которой плавно последовала депрессия. И лишь один, дарованный кем-то, случай еще раз круто повернул мою судьбу.

Произошло это почти через полгода со дня моего спасения от смерти в ОГБИЧе и появления в маленьком шахтерском поселке. Обычная встреча у знакомых, которые пригласили меня на семейный праздник. И идти—то не хотелось, но из уважения к пытавшимся стереть с моего лица печаль людям, визит все же состоялся. Сейчас я вспоминаю тот прекрасный зимний вечер и понимаю, что хозяйка квартиры Ираида не просто с улыбкой на лице открыла передо мной дверь – она впустила меня в мою настоящую, неподдельную, только мне сужденную жизнь. Навеки мою жизнь!

Там ждал меня мой человек, с которым мне предстоит пройти свой путь до конца. А это не просто есть из одного котелка – это обрести попутчика по дороге в неизвестное. И свет оказывается не где-то, он в глубине наших сердец, которые вместе составляют сердце нашего дома. Ведь дом – не стены и крыша, не местность за окном и привычная дорога от работы до порога, где тебя ждет стол и постель, дом – это человек. Куда бы судьба не забросила вас, вы будете чувствовать себя дома, если вас искренне любят и ждут.

Вот, наверное, и все… У меня появился такой дом. А мой родной далёкий век оказался всего лишь дорогой к этому дому. Похоже, это счастье…

И единственное, что еще волновало меня, заставляло просыпаться беспокойно по ночам и не давало ощутить это счастье полной грудью – это сын Илария.

Глава 14. Пожар

Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 3 (paraphrasis)

Однажды вечером Настя домой не пришла. С дрожащим сердцем, взяв Мишу на руки, отправился Иларий на поиски жены. Бывший дом помещика Емельянова, в котором проходили злосчастные собрания по-комсомольски настроенной части села, оказался закрыт. На крыльце дома, в глубоко пьяном состоянии спал комсомолец Федька Чиж. Почему-то в одном ботинке и с текущей по подбородку слюной. Иларий попытался его разбудить, но безрезультатно. На душе стало неспокойно. Скрипя от негодования зубами, он направился к дому Варвары, где Настю, слава богу, и обнаружил. Жена вышла на крыльцо и заявила, что заболела младшая дочь Варвары Танюшка, а потому она останется на ночь. Спиртным от нее не пахло. Она была спокойна и ласково потрепала за щеку сонного Мишку. Жена показалась ему настолько адекватной и родной, что гордость и радость сменили тревогу и обиду в его сердце.

– Ну у тебя ведь тоже ребенок, – спокойно заметил он, – а у них семья большая. Что ж – помочь больше некому?

– Я всегда говорила, что муж у меня буржуй! – неожиданно злобно отреагировала Настя. – Для меня все дети общие! Это сестра моя как-никак.

И вот опять эта странная тень ненормальности мелькнула по ее лицу, и опять сжалось в тревоге и печали его сердце. Ну, может это ему только так кажется? Ну, она другая, верно. Ну так в другой среде росла, других родителей имела, другой образ жизни вела, и инаковость ее не означает ненормальность. Он несправедлив в этой своей оценке. Нужно быть терпимее. Ведь, в конце концов, терять их он не желает.

– Ну, хорошо, пусть будет так, – смирившись с чудаковатостью жены, терпеливо произнес Иларий. – Но утром-то ты придешь?

Но она его уже не слушала, а лишь злобно сверкнула узкими своими глазами и поспешила в дом. Там было шумно. Доносилась музыка и мужской хриплый смех, совсем не похожий на смех Терентия – мужа Варвары. Да и на собрание это не похоже. С прежней тяжестью и не спокойствием на сердце возвратился Иларий домой.

Среди ночи в окно постучали. Сосед Варвары Андрей, с раскрасневшимся лицом и грязными руками, тяжело дышавший и перепуганный насмерть, сообщил, что горит Варварин дом. Кинулись поздно. Пожар начался глубокой ночью. И спасти удалось двоих младших детей и мужа Варвары. Остальные, скорее всего, погибли.

С сонным плачущим Мишей на руках Иларий, в чем был, снова кинулся к горящему теперь дому. Людей собралось много, все мокрые и грязные, но пожар уже никто не тушил. Огонь слабел, доедая остатки дома. Среди толпы на телеге сидели перепуганные Варварины дети – четырехлетняя Танюшка и пятилетний Вася. Рядом, весь перепачканный копотью и дрожащий, как осиновый лист, стоял их отец Терентий. Руки его были сильно обожжены по локоть, и он все время держал их в полусогнутом положении. По закопченному лицу белыми бороздками текли слезы, опаленные огнем волосы походили на спутанную паклю. Увидев Илария, он бросился ему на шею, надрывно рыдая, как страдающая от любви барышня. Иларий отстранился и опасливо прижал к груди сына.