Наталья Габитова – Тик-Ток проклятий. #ПравдаБолит. Книга 1 (страница 2)

Я отбросила телефон в сторону, и он мягко приземлился на одеяло. Моя работа – разоблачать большую, пафосную, фейковую мистику. А эта локальная школьная драма с её обидами и анонимными опросами? Она казалась слишком мелкой, слишком приземлённой, чтобы тратить на неё свои силы и внимание. Слишком человеческой.

По крайней мере, так мне хотелось думать в тот самый момент. Пока я не знала, что ровно через два дня моя одноклассница Милана, королева этой самой школы, потеряет голос. Не сорвёт его, а потеряет. И я увижу, как вокруг неё уже мерцает то самое прозрачное, пиксельное Эхо, беззвучно пожирающее тишину.

А ещё чуть позже… мне придётся сделать самый страшный выбор в своей жизни. Не снять крутой ролик, не придумать остроумный ответ хейтерам. А рассказать правду. Всю. До самого дна.

Но всё это будет потом. А сейчас… сейчас я – Алиса «Лиса» Волкова, королева разоблачений. И мой самый большой, самый ужасный секрет всё ещё в безопасности.

Пока что.

ГЛАВА 2 – ПЕРВАЯ ЖЕРТВА

На следующий день в школе пахло не столько мелом и старыми партами, сколько напряженным, сладковатым ароматом всеобщего любопытства. Челлендж «#ПравдаБолит» витал в воздухе, как настоящий вирус, заражая собой всё вокруг. Он был не просто мемом – он был топливом, на котором работали сегодня все социальные механизмы. Я видела, как девочки – а иногда и пацаны – кучковались в углах коридоров, перешёптывались, прикрывая рты ладонями, и украдкой тыкали в экраны своих телефонов. Их взгляды, быстрые и оценивающие, скользили по тем, чьи имена мелькали в анонимных опросах, выискивая малейшую реакцию: вздрогнул ли он? Покраснела? Отвернулась?

«Блобы», – мысленно фыркнула я, натягивая на себя привычную маску цинизма. Они так старались казаться взрослыми, глубокими и ранеными, раздувая из каждой школьной мышиной возни целую трагедию в пяти актах. Ну да, кого-то кто-то «предал». Не поделился шпаргалкой по физике? Не позвал на день рождения, куда позвали всех, кроме тебя? О, ужас, конец света. Меня от всей этой показушной драмы слегка тошнило.

Милана, наша локальная инфлюенсерша и королева токсичных пабликов, была, разумеется, в своей стихии. Она парила по центральному коридору, словно выходила на красную дорожку, собирая восхищённые и завистливые взгляды, которые были для неё важнее лайков. Её сторис с этим дурацким челленджем собрали уже сотни ответов, и она этим дышала, как чистым кислородом. Она поймала мой взгляд из-за плеча своей подруги и удостоила меня снисходительной, язвительной улыбкой. Мол, смотри, лисичка-разоблачительница, как надо создавать настоящий хайп, а не копаться в чужих глюках. Я в ответ оскалилась таким же сладким, отточенным до автоматизма, абсолютно фальшивым оскалом. Наша немая война, игра в кошки-мышки, где роли постоянно менялись, длилась уже года два, и правила мы знали наизусть.

На уроке литературы она устроилась через ряд от меня и что-то оживлённо, с хихиканьем, шептала своей соседке Карине. Её голос – высокий, немного громковатый, всегда чётко различимый в общем гуле – был её главным оружием и украшением. Она умела им виртуозно управлять: вкладывать в слова нужные интонации, то кокетливо растягивая фразы, то отрубая их, как ножом. И вот учительница, Татьяна Анатольевна, устало оглядев класс, вызвала её к доске – анализировать образ Татьяны Лариной.

Милана грациозно поднялась, уверенная в себе, как всегда. Она щёлкнула ногтями по крышке телефона, откладывая его, и сделала несколько шагов к доске. Весь класс затих, ожидая шоу. Она обернулась к нам, чтобы начать свой ответ, открыла рот…

И ничего не произошло.

Сначала на её лице застыла лёгкая улыбка. Потом – недоумение. Она снова попыталась что-то сказать. Её губы сложились в знакомую форму, язык дрогнул… но вместо звонкого, самоуверенного голоса из её горла вырвался лишь короткий, сухой, беззвучный выдох. Тихий-тихий шелест, как от осеннего листа, падающего на асфальт.

Сначала в классе повисло всеобщее оцепенение. Кто-то сдержанно хихикнул, решив, что это такая шутка. Но когда Милана, побледнев, с широко раскрытыми от ужаса глазами, снова и снова безрезультатно двигала губами, в воздухе повисла тяжёлая, леденящая тишина. И только я, застывшая у окна, видела это.

Вокруг неё, словно искажённый прозрачный нимб, мерцало Эхо. Оно было похоже на жаркий воздух над асфальтом, но только цифровой, составленный из мириад мелких, дрожащих пикселей. Оно пульсировало вокруг её горла, сжимая его невидимым обручем, и в его мерцании мне почудился тихий, беззвучный смешок. А в ушах у меня вдруг возник навязчивый, высокочастотный писк – словно кто-то вставил в мозг сломанный динамик.

Проклятие было настоящим. И оно только что проявилось во всей своей ужасающей реальности. Прямо здесь, в кабинете литературы, на фоне портрета Пушкина.

Класс замеревший секунду назад, затаив дыхание, взорвался сдавленным смешком, который вырвался наружу, словно пар из перегретого котла.

«Что, Лапина язык потеряла?» – прошипел чей-то голос с задней парты, и по рядам пробежала новая волна хихиканья.

«Прикидывается, чтобы не отвечать», – уверенно заявил кто-то другой, и в его тоне слышалось одобрение: мол, крутой трюк, надо запомнить.

Но я не смеялась. У меня во рту пересохло, а пальцы похолодели. Потому что я это ВИДЕЛА.

Возле Миланы, прямо в воздухе, колыхалось мерцающее пятно. Оно было похоже на дрожащий маревый воздух над раскалённым асфальтом, только состояло не из струек тепла, а из тысяч серых, безжизненных пикселей, как на экране умирающего телевизора. Это пятно, это Эхо, обволакивало её, как ядовитый туман, сгущаясь особенно плотно вокруг её горла. Я могла поклясться, что сквозь общий гул класса я слышала его – тихий-тихий, противный шепоток, похожий на шипение радиопомех, настойчивый и бездушный. Это не был глюк, который я иногда видела на экранах. Это было нечто большее. Нечто… живое. И явно голодное.

Меня бросило в холодный пот, и внутри всё сжалось в один тугой, болезненный комок, застрявший под рёбрами.

«Эхо», – пронеслось в моей голове, и это слово, которое я сама когда-то придумала для таких аномалий, вдруг стало тяжёлым и реальным, как камень. Я никогда не думала, что встречу нечто настолько… осязаемое, настолько явное в мире за пределами монитора.

Татьяна Анатольевна, нахмурившись, с раздражением посмотрела на Милану. «Лапина, не надо притворяться. Отвечай или садись», – её голос прозвучал сухо, как осенний лист.

Милана, с широко раскрытыми от паники глазами, в которых плескался чистый, животный ужас, лишь беззвучно пошевелила губами, словно рыба, выброшенная на берег. Затем она судорожно прижала ладонь к горлу и, спотыкаясь, бросилась на своё место, уткнувшись лицом в учебник.

На перемене её, конечно же, окружили. Все думали, что это розыгрыш, новая крутая тема для сторис. «Мил, ты гений! Продолжай в том же духе!» – восхищались подруги. Но любой розыгрыш когда-нибудь заканчивается. А её голос не возвращался. Её лицо постепенно становилось землистым от страха. Она отчаянно писала что-то в телефоне и тыкала экраном в лица подругам: «Я НЕ МОГУ ГОВОРИТЬ!!!» – было написано в её заметках. Восклицательные знаки выглядели как крик, который не мог вырваться нарушу.

К концу дня шепотки стали другими. Уже не про розыгрыш, а про «массовую истерию» и «стресс перед контрольной по геометрии». Классная руководительница, вздохнув, отвела побледневшую Милану к медсестре. Та, не мудрствуя лукаво, посветила в горло карманным фонариком, пожала плечами и вынесла вердикт: «Перенапряжение голосовых связок. Поменьше кричи, деточка, и попей тёплый чай с мёдом».

Но я-то видела. Видела, как серый пиксельный туман плыл за Миланой по коридору, неотступно, как тень. И этот беззвучный шёпот в моих ушах становился только навязчивее. Чай тут был явно бессилен.

Я шла домой, и с каждым шагом тот самый холодный, скользкий комок под рёбрами становился всё больше и тяжелее. Он давил на лёгкие, мешая дышать полной грудью, и отдавал неприятной ломотой в самых глубинах живота. Я пыталась загнать себя в привычные, безопасные рамки логики, как всегда, это делала. Ларингит. Да, обычный ларингит, что тут такого? У всех бывает. Стресс. Совпадение. Просто её время пришло, а челлендж – просто случайное совпадение, зловещая, но ничего не значащая деталь.

Но я-то знала, что это наглая, сладкая ложь, которую я сама себе рассказывала, чтобы не сойти с ума. Я видела это Эхо. Я чувствовала его мерзкую, статичную ауру, видела, как оно, живое и голодное, обвилось вокруг её горла. Оно было реальным. Осязаемым. И оно пришло прямиком из того самого дурацкого челленджа, на который я вчера смотрела с таким высокомерным презрением, свысока называя его потребителей блобами.

Моя внутренняя трусиха, та самая, что пряталась за левым ухом, теперь не шептала, а визжала от торжества, и её голос звенел в костях: «Вот видишь? Я же говорила! Я предупреждала! Не лезь, не смотри, не ввязывайся! Теперь она немая. А следующей, гляди, можешь стать ты! Или того хуже – ты её заразила одним только своим взглядом?»

Домой я почти вбежала, захлопнув за собой дверь своей комнаты с такой силой, что затряслись полки. Словно за мной по пятам бежало что-то невидимое, тот самый серый пиксельный туман. Я одним движением включила все мониторы, залила экраны ослепительными, кислотно-неоновыми обоями с геометрическими паттернами. Мне отчаянно нужен был свет. Яркий, искусственный, оглушающий свет, чтобы выжечь эту липкую, холодную, цифровую тьму, что прилипла ко мне из школы.