Наталья Елецкая – Айбала. История повитухи (страница 9)

Меседу не выходила из гостевой комнаты очень долго. Айбала успела перемыть посуду, замочить нут для бозбаша[21], вытряхнуть половики и подмести полы. Попыталась поесть остывшего хинкала, но кусок не шел ей в горло; она напряженно вслушивалась, но кроме тихих голосов, ничего не могла разобрать.

Наконец, когда за окнами уже начало темнеть, дверь открылась и Меседу, не глядя на Айбалу, быстро прошла на женскую половину.

Айбала испытала одновременно жалость к сестре и облегчение, что беду удалось предотвратить. Следом вышел отец. Его лицо было уставшим и странно задумчивым. Шуше не показывалась.

Айбала решила, что мама слишком огорчена расстроившейся помолвкой; ей предстояло сообщить сестре Садуллы-хазрата, что их договоренность отменяется.

Отмена помолвки была крайне неприятным делом. Мало того, что семья незадачливого жениха затаивала обиду на семью невесты – девушку могли больше никогда не засватать, зная, что ее родственники могут ни с того ни с сего передумать.

Лучше уж так, подумала Айбала, чем ломать Меседу судьбу.

– Я согласился на брак Меседу с Садуллой-хазратом, – сказал Джавад.

Айбала закрыла глаза. Надежда оборвалась и камнем упала вниз, как обрывалась и падала уже множество раз. Она не понимала, как отец мог поддаться на женские уговоры, как мог им уступить? Даже если матери удалось найти убедительные слова, здравый смысл и твердый характер Джавада были сильнее любых слов. Он должен был настоять на своем, почему же не настоял?..

Айбала знала, что не задаст отцу ни одного из этих вопросов. Она молча надела накидку и чувяки, собираясь вынести помои. Физическая работа лучше всего помогала справляться с тягостными мыслями.

– Постой.

Айбала повернулась к отцу. Он смотрел на нее растерянно, словно не меньше ее удивлялся своему решению.

Айбала сняла накидку и вернулась к столу. Села на скамью, сложив руки на коленях и опустив глаза, чтобы отец не мог видеть, насколько она расстроена. Но Джавад умел читать не только по лицу Айбалы, но и по позе, которую она принимала, когда хотела скрыть свои чувства, поэтому сказал:

– Я поговорил с Меседу и убедился в серьезности ее намерения. Я спрашивал ее снова и снова, и каждый раз она отвечала, что хочет этого брака. Как после такого я мог препятствовать?

– Так же, как отец Медины помешал ее свадьбе с Фархадом, – тихо ответила Айбала. – Ее засватали, пока отец был в отъезде, но когда он вернулся…

– Фархад – нечестивец! – сердито воскликнул Джавад. – Он жил с женщиной, не вступив с ней в брак, когда учился в Цурибе. Хуршид правильно сделал, что не отдал за него Медину. Как ты можешь сравнивать? Садулла-хазрат – праведный человек. Я не выдал бы за него дочь против ее воли, но не понимаю, почему должен отказаться от высокой чести, которую Садулла-хазрат оказывает нашей семье, если Меседу так хочет.

– Он не только праведный человек, но и самый влиятельный в ауле. Ты поэтому…

– Не вмешивайся не в свое дело! Будешь говорить, когда тебя саму засватают. А сейчас иди и помоги сестре готовиться к свадьбе. Она сказала, что еще не все приданое успела приготовить. Если у тебя есть время на споры с отцом, то и на доброе дело время найдется.

Сказав так, Джавад вышел с кухни, посасывая кончик уса, как делал всегда, когда злился. Айбала вынесла помои, а когда вернулась, ее встретила Шуше. Она как следует отругала дочь за самовольство, непочтительность и зависть к сестре и повторила то, что сказал Джавад: Айбала должна помочь Меседу с приданым, негоже той входить в дом Садуллы-хазрата с одним сундуком.

Когда после вечерней молитвы Айбала легла на топчан, Меседу повернулась к ней спиной, придвинулась к самой стене и ничего не ответила на пожелание спокойной ночи.

Айбала долго не могла уснуть. Она перебирала в уме несправедливые слова матери, вспоминала рассерженное лицо отца и его резкий тон, но больше всего ее расстраивала размолвка с Меседу. Прежде они никогда не ссорились и, несмотря на разницу в возрасте, были близки, еще больше сблизившись после того, как их сестры покинули дом.

В конце концов Айбала решила, что, если ничего изменить нельзя, она сделает то, что велели ей родители. Меседу не очень умела шить, а у Айбалы и швы выходили аккуратными, и раскраивала она правильно, экономя ткань. Она сошьет сестре несколько нарядных платьев, чтобы та не чувствовала себя ущербной рядом со старшими женами муллы.

С этой мыслью Айбала уснула.

Шуше проснулась больной. Еще не открыв глаза, еще барахтаясь в сонном забытье, она поняла, что вчерашний визит к одинокой вдовой Бадине, которая три дня назад слегла с кашлем и высокой температурой и которой соседки по очереди носили еду, не прошел даром.

У Шуше ломило все тело, как будто она вернулась в детство и отец снова избил ее пастушьим посохом за какую-то провинность. Губы обметало, голова болела, в груди клокотало и булькало. Шуше приложила ладонь ко лбу и тут же отдернула – такой он был горячий.

Превозмогая боль в суставах, она с трудом поднялась с лежанки, боясь потревожить спящего мужа, и в который раз подумала, что пора ей перебраться на женскую половину, в бывшую спальню старших дочерей. Но Джавад хотел, чтобы она спала вместе с ним в проходной комнате (мужской половины в доме не было, поскольку Джавад был единственным мужчиной). Шуше понимала желание мужа. За ней часто посылали ночью: дети не выбирали, когда им появляться на свет. Если бы она спала на женской половине, то открывать дверь и будить жену приходилось бы Джаваду, а он не любил, когда нарушали его сон.

Шуше налила в кружку воды и жадно выпила. Грудь распирало изнутри, и она попыталась прокашляться, но выдавила из себя лишь птичий клекот, от которого заломило под ребрами. Ее знобило, хотя на ней была рубаха из плотного хлопка, а дом не успел остыть после вечернего протапливания. Шуше закуталась в шаль, но теплее ей не стало.

Ходики показывали половину седьмого. Через полчаса встанут дочери: Айбала – чтобы подоить корову и накормить скотину, Меседу – чтобы приготовить завтрак. Шуше улеглась обратно в постель, под бок к храпящему мужу, спутанно подумав о том, как хорошо иметь взрослых дочерей: не нужно беспокоиться о домашних делах. Меседу, правда, скоро их покинет, но хоть Айбала останется. В готовке от нее пользы ноль, только и умеет, что печь чуду, зато физической силы хоть отбавляй: и воды с родника натаскает, и белье перестирает, и медную посуду речным песком отдраит так, что в нее можно смотреться как в зеркало. Хорошо, что Шуше настояла на своем и не позволила Джаваду отдать дочь за Анвара-башмачника, а когда в ноябре (или это был октябрь?..) Зульхижат Гухоева пришла сватать Айбалу за своего сына Бекбулата, в доме в тот момент была только одна Шуше, поэтому она быстренько спровадила Зульхижат и…

Не успев додумать эту мысль, Шуше провалилась в тяжелый сон.

Почти тут же в дверь заколотили. Подождали немного и заколотили снова.

– Эй! – Джавад потряс жену за плечо. – Ты оглохла, женщина?

Шуше не реагировала. Джавад, окончательно проснувшись, вскочил с лежанки, попутно наградив жену тычком в спину, босиком проскакал через сени и распахнул входную дверь.

Тагир Джабалов от удивления не сразу нашел что сказать. Он смотрел на Джавада, стоявшего перед ним в одной рубахе и кальсонах, и хлопал глазами, а потом, заикаясь, произнес:

– Салам Алейкум, Джавад Умарович. Шуше Наврузовна дома?

Было раннее зимнее утро, еще не рассвело, где могла быть Шуше в такое время, как не дома? Но Тагир, не ожидавший, что откроет не повитуха, а ее муж, спросил первое, что пришло в голову.

– Дома, – пробурчал Джавад, не ответив на приветствие. – Никак приспичило?

– Жена рожает, – сказал Тагир и зачем-то добавил, будто у него была не одна жена. – Джамиля.

– Жди тут.

Джавад вернулся в комнату, зажег лампу и, сердясь уже не на шутку, сдернул с жены одеяло, которым она укуталась по самую макушку. Шуше попыталась вернуть одеяло на место, схватив его за край и потянув на себя. Она никогда не позволяла себе такого с мужем. Джавад недоуменно крякнул и почувствовал зарождающийся в глубине души страх.

– Шуше, – позвал он более миролюбивым тоном. – Вставай уже, да?

Из женской половины вышла Айбала, щурясь на свет лампы.

– Что стало? – спросила она. – Вроде стучали?

– Да Джамиля Джабарова там…

Джавад не мог пересилить себя и произнести слово, которое мужчине говорить не пристало, если только речь не шла о его собственной жене.

– Вай, уже! – ахнула Айбала. – Надо маму разбудить.

– Попробуй, – проворчал Джавад. – У меня не выходит.

Айбала легонько потрясла мать за плечо и, цокнув языком, испуганно сказала:

– У нее жар. Наверное, от Бадины заразилась. Надо отвар сделать.

– А Тагиру Джабарову что сказать? Он во дворе ждет.

– Как же мама пойдет? – Айбала растерянно взглянула на отца. – Больная совсем…

– Ну, это уж ваше дело. Я в гостевой комнате лягу, досплю еще час.

Джавад взял с лежанки подушку и ушел.

– Мама, Джамиля рожает, – сказала Айбала матери в ухо.

Шуше заворочалась, со стоном выпростала из-под одеяла голову и прохрипела:

– Принеси мою сумку, проверить надо, все ли на месте.

– Как пойдешь? Тебе лежать надо.

– Я не пойду. Ты пойдешь.

– Я? – растерянно повторила Айбала. – Но я не могу…

– Все ты можешь! Или зачем я тебя с собой столько раз брала?