Наталья Долинина – По страницам «Войны и мира». Заметки о романе Л. Н. Толстого «Война и мир» (страница 8)
Прощаясь с женой, он ещё из-за двери слышит её весёлый голосок и ту «фразу о графине Зубовой», которую «уже раз пять слышал при посторонних князь Андрей от своей жены». Как осудить его, когда, прощаясь, он, вздохнув, сказал только:
«– Ну, – … и это „ну“ звучало холодной насмешкой, как будто он говорил: „Теперь проделывайте вы ваши штуки“».
Но есть другое прощанье – с отцом.
«– Едешь? – и он опять стал писать.
– Пришёл проститься.
– Целуй сюда, – он показал щёку, – спасибо, спасибо!
– За что вы меня благодарите?
– За то, что не просрочиваешь, за бабью юбку не держишься…»
Одно-единственное ласковое слово будет произнесено в этом прощальном разговоре отца с сыном. И, тем не менее, в этом разговоре ясно видна такая их любовь друг к другу, о какой и представления не имеет маленькая княгиня.
Сын просит отца послать в Москву за доктором, когда жене придёт время родить. Андрей знает, что отец против врачей в таких случаях: «никто помочь не может, коли натура не поможет…»
«– Гм… гм… – проговорил про себя старый князь, продолжая дописывать. – Сделаю».
В этом «сделаю» – больше любви к Андрею, чем во всех обмороках маленькой княгини. Мы уже достаточно знаем старика, чтобы понять, как редко и с каким душевным трудом он поступает против своих убеждений. Но сын сказал: «это её и моя фантазия» – и старик не вступает в спор. Он сделает.
«Он расчеркнул подпись, вдруг быстро повернулся к сыну и засмеялся.
– Плохо дело, а?
– Что плохо, батюшка?
– Жена! – коротко и значительно сказал старый князь.
– Я не понимаю, – сказал князь Андрей.
– Да нечего делать, дружок, – сказал князь, – они все такие, не разженишься. Ты не бойся; никому не скажу; а ты сам знаешь».
Секунду назад невозможно было себе представить, чтобы Николай Андреевич Болконский мог произнести такое слово: дружок… Но он произносит его, и в этом единственном слове вся его тревога за сына, и любовь, и гордость им, и печаль предстоящей разлуки. Но о жене князь Андрей не хочет говорить.
Ни княжне Марье, ни Пьеру, ни даже отцу – никому князь Андрей не скажет осуждающего слова о своей жене. О себе – что он несчастлив – да. Но никаких упрёков, обвинений. «Я не понимаю…» И старый князь прекращает разговор, потому что уважает в сыне личность и не позволяет себе, как это делают многие родители, вмешиваться в его интимную жизнь. «Я всё сделаю. Ты будь покоен», «о жене не заботься, что возможно сделать, то будет сделано» – этих двух фраз довольно, чтобы Андрей спокойно уехал, зная характер отца.
Так же коротко и деловито старик показывает сыну, где лежат его записки, завещает, как с ними поступить в случае его смерти…
«Андрей не сказал отцу, что, верно, он проживёт ещё долго. Он понимал, что этого говорить не нужно».
Есть отношения – и хорошие отношения – между родителями и детьми, в которых неизбежен маленький налёт фальши; между Болконскими фальши не может быть ни в чём, и оба знают это. Когда отец «крикливым голосом» говорит: «Коли тебя убьют, мне, старику, больно будет… А коли узнаю, что ты повёл себя не как сын Николая Болконского, мне будет… стыдно!» – Андрей отвечает:
«– Этого вы могли бы не говорить мне, батюшка».
Всё ясно между этими двумя людьми. И просьба князя Андрея: если его убьют и родится сын, не отпускать его от себя, воспитать – тоже понятна старику.
«– Жене не отдавать? – сказал старик и засмеялся.
Они молча стояли друг против друга. Быстрые глаза старика прямо были устремлены в глаза сына. Что-то дрогнуло в нижней части лица старого князя.
– Простились… ступай! – вдруг сказал он. – Ступай! – закричал он сердитым и громким голосом, отворяя дверь кабинета».
Вот так же под Бородиным Андрей закричит на Пьера. Так поступают они, эти трудные люди, в минуты волнения, пряча от всех свои чувства. Но когда Андрей вышел, «из кабинета слышны были, как выстрелы, часто повторяемые сердитые звуки стариковского сморкания».
А князь Андрей в этом время, простившись с женой,
Трудные они люди. У Ростовых всё будет наоборот: там плачут, прощаясь, и открыто радуются встрече – там все чувства наружу. Но в сдержанности Болконских есть своя правота, и чувства, скрытые за этой сдержанностью, не менее глубоки, чем те, что открыты всем.
Трудные они люди. Но кто сказал, что лёгкий чело век – непременно хороший? Лёгкость удобна, вот с Борисом Друбецким – легко. А с Болконскими – нелегко, особенно со стариком, потому что он – не как все, он – сам, он – ЛИЧНОСТЬ. Этим-то и дорог, этим и побеждает нас, несмотря на все свои причуды.
8. Необходимые пояснения
Преодолев первые главы «Войны и мира» с их французским языком, мы уже не откладываем книгу в сторону. Мы входим в жизнь героев, разделяем её и не можем от неё оторваться. Но есть страницы, заставляющие нас останавливаться и даже скучать, – на этих страницах Толстой говорит о своём понимании истории, излагает свою философию войны и мира.
Нам представляется странным и непонятным, зачем понадобилось вставлять эти серьёзные философские главы в художественное произведение. Разве читателям и без того не ясна и не интересна жизнь героев «Войны и мира»?
Толстой не мог обойтись без изложения своих философских взглядов, потому что он был великий русский писатель. Именно так – настоящий писатель всегда испытывает потребность не только показывать читателю жизнь, но и объяснять эту жизнь, и учить жизни.
Особенно сильно это стремление у русских писателей. Ещё Екатерина II говорила в сердцах, что господин Фонвизин хочет учить её царствовать, – и это было правдой. Ломоносов, Фонвизин, Радищев, Державин в своих сочинениях учили простых людей, как им честно жить, а царей – как им правильно и достойно управлять государством. Цари не слушались, но это уже не зависело от писателей.
Литература XIX века продолжила и углубила эту традицию. Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Островский, Гончаров, Достоевский – все они своими книгами учили читателей жить. Все в той или иной степени давали уроки правителям государства; но, кроме того, они учили простых людей тому, что сами открыли, поняли о жизни.
Толстой в «Войне и мире» использовал огромный опыт всей русской литературы. Цель, которую он поставил перед собой, была под силу только неутомимому мыслителю: Толстой хотел объяснить читателю не жизнь одного человека или группы людей, а жизнь целого народа на протяжении почти двадцати лет. Такая задача требовала громадного напряжения ума – Толстой выработал целую систему взглядов, которую не хотел и не мог держать при себе; он должен был отдать свои мысли читателю.
О чём же думал Толстой, когда писал «Войну и мир»?
Он говорил, что в своём романе больше всего любил мысль народную, – это очень важное признание.
Что такое русский народ, каков он, как связаны между собой отдельные люди, из которых он состоит? Кто может направлять эту массу, руководить ею, нужно ли вообще такое руководство? Какими силами движется история и какова роль отдельного человека в этом движении массы людей – вот какие вопросы больше всего интересовали Толстого.
Поэтому в его романе такое множество людей: отдельных судеб и судеб человеческих коллективов; мы видим мирные и военные будни целых полков; перед нами проходят крестьяне и ополченцы, партизаны, раненые и пленные солдаты, толпа московских мастеровых – судьбы всех этих людей перекрещиваются, рядом с ними оказываются то князь Андрей, то Кутузов, то Пьер, то Петя Ростов, то Наташа – и в нашем сознании возникает грандиозная картина жизни всей России в один из самых значительных моментов её истории.
И сама история оказывается не только прошлым. Для Толстого Наполеон и Александр I, Кутузов и Багратион не только исторические деятели; они прежде всего люди, со своими человеческими качествами, достоинствами и недостатками.
Наполеон в «Войне и мире» не был бы так интересен нам сегодня, если бы Толстой видел в нём только полководца, двинувшего свои войска в Россию и разгромленного нашим народом почти сто девяносто лет назад. Наполеон для Толстого – воплощение индивидуализма, человек, уверенный, что он стоит выше других людей и потому ему всё позволено; с именем Наполеона Толстой связывает сложнейшие нравственные вопросы.
Толстой был против распространённой в его эпоху теории, что история движется мыслями и решениями отдельных выдающихся личностей. По его мнению, развитие истории зависит от множества мелких поступков отдельных людей; поступки эти, соединяясь, образуют события; история движется не волей Наполеона или Александра I, а народными массами, участвующими в исторических событиях.
Поэтому Наполеон у него бывает смешон в своём убеждении, что он руководит битвами и ходом истории; а сила Кутузова в том, что он опирается на стихийно выраженную народную волю, учитывает настроение народа.
Толстой считал, что жизнью людей управляют постоянные, вечные законы, – объяснить эти законы он не мог, но верил в них. Поэтому его любимые герои иногда оказываются пассивными: Кутузов, например, не вмешивается в ход битвы, а предоставляет событиям идти, как они идут.