Наталья Долинина – По страницам «Войны и мира». Заметки о романе Л. Н. Толстого «Война и мир» (страница 49)
«В соседней комнате зашевелились, и послышались шаги…
– Скажи, скажи, дружок, – сказал он Болховитинову своим тихим старческим голосом, закрывая распахнувшуюся на груди рубашку. – Подойди, подойди поближе. Какие ты привёз мне весточки? А? Наполеон из Москвы ушёл? Воистину так? А?
…Болховитинов рассказал всё и замолчал, ожидая приказания. Толь начал было говорить что-то, но Кутузов перебил его… вдруг лицо его сщурилось, сморщилось…
– Господи, создатель мой! Внял ты молитве нашей… – дрожащим голосом сказал он, сложив руки. – Спасена Россия. Благодарю тебя, господи! – И он заплакал».
Не буду пояснять эту сцену. Только об одном прошу вас: вспомните старого князя Болконского, и его сына Андрея, и Багратиона, и мальчика Петю, который ещё жив и едет под дождём навстречу гибели.
«– Нагни, нагни ему голову-то, – сказал он солдату, державшему французского орла… – Пониже, пониже, так-то вот. Ура! Ребята…
– Ура-ра-ра! – закричали тысячи голосов».
Так ведёт себя Кутузов, когда победа уже ясна всем, когда французы бегут, их знамёна взяты, а пленные, покрытые болячками, плетутся позади наших солдат.
Кутузов сказал короткую речь: «Благодарю всех!.. Благодарю всех за трудную и верную службу…» – и «вдруг голос и выражение лица его изменились: перестал говорить главнокомандующий, а заговорил простой, старый человек, очевидно что-то самое нужное желавший сообщить теперь своим товарищам».
Это «самое нужное» – о пленных: «Пока они были сильны, мы себя не жалели, а теперь их и пожалеть можно. Тоже и они люди. Так, ребята?»
И впервые на протяжении всего романа «лицо его становилось всё светлее и светлее от старческой кроткой улыбки, звёздами морщившейся в углах губ и глаз».
Здесь, с солдатами, он остаётся самим собой – справедливым и добрым старым человеком, чей подвиг совершён, и люди, стоящие вокруг, любят его, верят ему.
Но как только он попадает в окружение царя, так начинает чувствовать, что его не любят, а обманывают, ему не верят, а за спиной подсмеиваются над ним. Поэтому в присутствии царя и его свиты на лице Кутузова устанавливается «то самое покорное и бессмысленное выражение, с которым он, семь лет тому назад, выслушивал приказания государя на Аустерлицком поле».
Но тогда было поражение – хотя не по его вине, а по царской. Теперь – победа, одержанная народом, избравшим его своим предводителем. Царю приходится понять это.
«Кутузов поднял голову и
Вдруг он как будто вспомнил:
Толстой называет высший орден государства сперва «маленькой вещицей», а потом «предметом». Почему так? Потому что никакие награды не могут измерить того, что сделал Кутузов для своей страны.
Он выполнил свой долг до конца, этот дряхлый старик с одним глазом. Выполнил, не думая о наградах, – он слишком многое знает о жизни, чтобы желать наград. Он кончил свой подвиг. «Представителю народной войны ничего не оставалось, кроме смерти. И он умер».
Так кончает Толстой последнюю главу о войне.
7. Непобедимая французская армия
Кутузова мы видим глазами Толстого и уже не можем видеть иначе.
Наполеон двоится в наших глазах: невозможно забыть коротенького человека с толстыми ногами, пахнущего одеколоном, – таким предстаёт Наполеон в начале третьего тома «Войны и мира». Но невозможно забыть и другого Наполеона: пушкинского, лермонтовского – могучего, трагически величественного.
По теории Толстого, Наполеон был бессилен в русской войне: он «был подобен ребёнку, который, держась за тесёмочки, привязанные внутри кареты, воображает, что он правит».
Толстой был необъективен в отношении Наполеона: этот гениальный человек многое определил в истории Европы и всего мира, и в войне с Россией он не был бессилен, а оказался слабее своего противника – «сильнейшего духом», как сказал сам же Толстой.
И вот теперь та психологическая победа, которую ещё на совете в Филях понимал и чувствовал Кутузов, стала видна всем. Что же решило эту победу? Толстой считает: не распоряжения командования, не планы и диспозиции, но множество простых, естественных поступков отдельных людей: то, что «мужики Карп и Влас… и всё бесчисленное множество таких мужиков не везли сена в Москву за хорошие деньги, которые им предлагали, а жгли его»; то, что «партизаны уничтожали Великую армию по частям», что партизанских отрядов «различных величин и характеров были сотни… Был дьячок начальником партии, взявший в месяц несколько сот пленных. Была старостиха Василиса, побившая сотни французов».
Толстой совершенно точно понял значение того чувства, которое создало партизанскую войну, заставило людей поджигать свои дома. Выросшая из этого чувства, «дубина народной войны поднялась со всей своей грозной и величественной силой, и… не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло всё нашествие».
Несколько раз мельком Толстой показывает французских пленных: дрожащий от холода босой барабанщик, которого пожалел Петя; обмороженные, больные французы, жалкой толпой бредущие за русской армией; и, наконец, Рамбаль – тот самый офицер, который был так весел в первый день, когда французы вошли в Москву.
Тогда Рамбаль чувствовал себя великодушным победителем, рыцарем. Вот как он входил в русский дом: «высокий, бравый и красивый мужчина… молодецким жестом… расправил усы и дотронулся рукой до шляпы». Он снисходительно и добродушно обращался с побежденными русскими: «почтение всей компании», «французы добрые ребята…» Когда Пьер спас ему жизнь, «красивое лицо его приняло трагически-нежное выражение», и он заявил – «что Пьер – француз, а спасение жизни его… было, без сомнения, самым великим делом». Пьер не хотел разделять с ним ужин, но Рамбаль был так искренне добродушен, что Пьер поневоле остался. Весь вечер он слушал самодовольную, весёлую и пустую болтовню Рамбаля, привыкшего входить победителем в чужие города.
И вот через несколько месяцев мы снова встречаем Рамбаля – вернее, сначала слышим о нём:
«То-то смеху… Два хранцуза пристали. Один мёрзлый вовсе, а другой такой куражный, бяда! Песни играет».
Это рассказывает один солдат другому. Вместе с ними мы приближаемся к костру и видим две «странно одетые фигуры».
Денщик Рамбаля Морель, «обвязанный по-бабьи платком сверх фуражки, был одет в женскую шубёнку». Сам Рамбаль «хотел сесть, но упал на землю». Когда солдаты подняли его и понесли, Рамбаль «жалобно заговорил:
– О, молодцы! О, мои добрые, добрые друзья! Вот люди!.. – и, как ребёнок, головой склонился на плечо одному солдату».
Именно в судьбе Рамбаля, умевшего так молодцевато расправлять усы и так снисходительно разговаривать с побеждёнными, Толстой показывает, в каком жалком положении оказалась великая французская армия. Ведь эти двое даже не попали в плен, – поняв безвыходность своего положения, они сами вышли из леса, где прятались.
Русские солдаты, встретившие французов, могли бы убить их – это было бы бесчеловечно, но понятно после жестокой войны, которую они выиграли. Но жестокости уже нет в душе народа, «чувство оскорбления и мести» уже заменилось в ней «презрением и жалостью».
Французов накормили, дали им водки, Рамбаля отнесли в избу… Молодые солдаты хохотали до упаду, слушая песни Мореля, а старые, улыбаясь, поглядывали на него.
«– Тоже люди, – сказал один из них, уворачиваясь в шинель, – и полынь на своём кореню растёт».
Это «тоже люди» было сказано Кутузовым, который всегда чувствует одно с солдатами. Помните: «Мы с е б я не жалели, а теперь и их пожалеть можно…» (Разрядка моя. –
Для Толстого всегда главное, лучшее качество, которое он ценит в людях, – человечность. Бесчеловечен Наполеон, одним взмахом руки посылающий на гибель сотни людей. Всегда человечен Кутузов, стремящийся и в жестокости войны сохранить жизнь людей.
Это же естественное – по мысли Толстого – чувство человечности живёт теперь, когда враг изгнан, в душах простых солдат; в нём и заключено то высшее благородство, которое может проявить победитель.
8. Наташа и Пьер
Какое право имеет человек забыть умершего, пережить своё горе, вернуться к радостям жизни, полюбить снова?
Княжна Марья огорчилась, увидев, как изменилась Наташа, встретив Пьера. „Неужели она так мало любила брата, что так скоро могла забыть его“, – думала княжна Марья…» Но и она, со своим острым нравственным чутьем, чувствовала, что «не имела права упрекать её даже в душе своей».
Для Толстого красота и величие жизни – прежде всего в её многообразии, в переплетении горя и радости, в извечном человеческом стремлении к счастью. Потому-то он так любит Наташу, что она переполнена силой жизни и умеет возродиться после стыда, обиды, горя к новым радостям. Это естественное качество человека, и нельзя его осуждать, иначе жизнь бы остановилась.
Наташу возродило новое горе – гибель Пети.
После смерти князя Андрея она чувствовала себя отторженной от своей семьи: мать, отец, Соня, конечно, сочувствовали ей, но разделить её горе в полной мере они не могли. В её жизни произошло непоправимое; их жизнь шла, как прежде, – это разделяло её с родными.