Наталья Долинина – По страницам «Войны и мира». Заметки о романе Л. Н. Толстого «Война и мир» (страница 40)
Кутузов о себе не думает. Для него существует один вопрос: «Спасенье России в армии. Выгоднее ли рисковать потерею армии и Москвы, приняв сраженье, или отдать Москву без сраженья?»
Малаша не понимает, что другие генералы тоже участвуют в споре. «Ей казалось, что дело было только в личной борьбе между „дедушкой“ и „длиннополым“… и в душе своей она держала сторону дедушки».
Глядя на совет глазами Малаши, мы ничего не слышим, но замечаем «быстрый лукавый взгляд», брошенный Кутузовым на Бенигсена, и понимаем, что „дедушка“, сказав что-то длиннополому, осадил его». Кутузов напомнил Бенигсену его поражение в битве при Фридланде, где он выдвигал те же предложения, что и сейчас, и наступило молчание.
Глава о совете в Филях умещается на трёх страницах, но она одна из самых важных в романе не только потому, что в ней решается роковой вопрос об оставлении Москвы.
Глава эта потому поднимается «до высочайших вершин человеческих мыслей и чувств», что в ней идёт речь о той степени ответственности, которую иногда, в трудные минуты, человек бывает обязан взвалить на себя; о той степени ответственности, на какую способны далеко не все люди.
Вот сколько их сидит, боевых генералов, и вовсе не все они такие, как Бенигсен; среди них – храбрецы, герои: Раевский, Ермолов, Дохтуров… Но ни один из них не решается взять на себя ответственность и произнести слова: нужно оставить Москву, чтобы спасти армию и тем спасти Россию.
Потому и наступило молчание, что все поняли доводы Кутузова, но никто не решился их поддержать. Только один Кутузов, зная, что его будут обвинять во всех смертных грехах, имеет мужество забыть о себе: «медленно приподнявшись, он подошёл к столу.
– Господа, я слышал ваши мнения. Некоторые будут несогласны со мной. Но я (он остановился) властью, вручённой мне моим государем и отечеством, я – приказываю отступление».
И снова – эти высокие слова: «властью, вручённой мне моим государем и отечеством», – в устах Кутузова не только не раздражают, они естественны, потому что естественно и величественно чувство, породившее их.
Оставшись один, он думает всё о том же: «Когда же, когда же наконец решилось то, что оставлена Москва? Когда было сделано то, что решило вопрос, и кто виноват в этом?»
Он не винит Барклая или кого-нибудь ещё, не оправдывает себя, не думает о том мнении, какое будет теперь иметь о нём петербургский свет и царь, – он терзается за свою страну…
«Да нет же! Будут же они лошадиное мясо жрать, как турки…» – кричит он поздно ночью те же слова, которые сказал князю Андрею, когда только что был назначен главнокомандующим.
И будут. Именно потому будут, что старый немощный человек нашёл в себе силы медленно подняться на военном совете в крестьянской избе в Филях и взять на себя ответственность за отступление от Москвы.
9. Что такое патриотизм?
Вы помните длиннолицую княжну Катишь, кузину Пьера? Ту самую, у которой волосы были всегда так гладко причёсаны, что казались сделанными «из одного куска с головой»? Ту, что вместе с князем Василием собиралась припрятать завещание старого графа Безухова, хранившееся в мозаиковом портфеле, и тем самым ограбить Пьера?
Малоприятная особа. Но вот в августе 1812 года она явилась в кабинет Пьера, поскольку до сих пор продолжает жить в его доме. Пьер объяснил ей, что французы в Москву не придут, но княжна ответила: «Я об одном прошу… прикажите свезти меня в Петербург: какая я ни есть, а я под бонапартовской властью жить не могу».
Пьер попытался внушить ей, что опасности нет (это было ещё до Бородинского сражения), но княжна отвечала: «Я вашему Наполеону не покорюсь». И уехала на другой день к вечеру.
Даже Жюли Карагина-Друбецкая со своими штрафами за французские слова, со своими сплетнями, поклонниками, ужимками – со всей своей фальшью, даже она становится искренней, когда объясняет, почему решила уехать из Москвы: «Я еду, потому… ну потому, что все едут, и потом я не Иоанна д’Арк и не амазонка…»
Даже в её птичьей голове есть твёрдое убеждение: остаться можно для того, чтобы бороться, а не можешь бороться – уезжай. Другого выхода нет.
Никто не заставлял москвичей уезжать – наоборот, московский главнокомандующий граф Растопчин долгое время уговаривал их остаться и называл трусами тех, кто едет. Но они ехали «потому, что для русских людей не могло быть вопроса: хорошо ли или дурно будет под управлением французов в Москве. Под управлением французов нельзя было быть: это было хуже всего… Та барыня, которая ещё в июне месяце с своими арапами и шутихами поднималась из Москвы в саратовскую деревню, с смутным сознанием того, что она Бонапарту не слуга… делала просто и истинно то великое дело, которое спасло Россию».
Где уж понять это Бергу, произносящему красивые слова о геройстве русских войск перед растерявшимся старым графом Ростовым: «Я вам скажу, папаша (он ударил себя в грудь так же, как ударял себя один рассказывавший при нём генерал, хотя несколько поздно, потому что ударить себя в грудь надо было при слове „российское войско“), – я вам скажу откровенно, что мы, начальники, не только не должны были подгонять солдат или что-нибудь такое, но мы насилу могли удерживать эти, эти… да, мужественные и древние подвиги…» Но тут же от красивых слов он переходит к делу:
Они всегда находятся, эти люди, наживающиеся на общей беде, скупающие по дешёвке мебель, картины, вещи тех, кого горе гонит с насиженных мест. Они всегда искренни – как беспредельно искренен Берг в своём стремлении купить шифоньерочку и туалет «с аглицким секретом»; ему и в голову не приходит, что сейчас с т ы д н о думать о шифоньерочках.
Но выясняется, что при трагических обстоятельствах люди всё-таки лучше, чем можно было бы подумать. Ни от княжны Катишь, ни тем более от Жюли мы не ждали такого простого и естественного поведения: «Наполеону не покорюсь», а они оказались способны на него.
Когда Наполеон 2 сентября утром стоял на Поклонной горе, ожидая депутацию бояр с ключами от города, он не мог себе представить, что Москва пуста.
Так писал об этом Пушкин. Толстой подробно рассказывает, как Наполеон создавал в уме речь, чтобы произнести её перед боярами, как он хотел быть великодушен и благороден, и милостив к побеждённому врагу – и как всё это сорвалось, потому что Москва была пуста. Уехали ещё в начале июля дворяне, для которых французский язык был родным, пока французы не пришли на их землю. Уехали и ушли пешком купцы, мастеровые, ремесленники.
А те, кто остались – их было всего около десяти тысяч на огромный город, – собрались у дома графа Растопчина в то самое утро 2 сентября, когда Наполеон на Поклонной горе ждал депутацию.
«– Что ж, господа да купцы повыехали, а мы за то и пропадаем? Что ж, мы собаки, что ль!» – слышалось чаще в толпе.
Растопчин, выглянув из окна, понял, что возмущённая толпа способна растерзать его. Он так долго убеждал народ, что француз не будет в Москве, – теперь всем стало ясно, что он обманщик. А он не обманщик вовсе – он и сам до последнего верил тому, что говорил. Просто он, как Бенигсен, как другие, думал не о Москве, а о своей роли в защите Москвы – он играл эту роль упоённо, вылавливал шпионов и изменников, а если их не оказывалось, хватал первых попавшихся людей и объявлял их изменниками. Так он и Пьера счёл подозрительным, так приказал арестовать купеческого сына Верещагина, хотя никакая вина его не была доказана.
Но сейчас, увидев бушующую толпу и поняв, что она требует жертвы, он вспомнил о Верещагине, велел привести его и отдал на растерзание толпе.
«– Бей его!.. Пускай погибнет изменник и не срамит имя русского! – закричал Растопчин. – Руби! Я приказываю!»
Возбуждённая им толпа бросилась на Верещагина и растерзала его. Это освободило дорогу графу Растопчину. Но, выезжая из Москвы, он встретил выпущенных по его же приказу из больниц сумасшедших. Один из них странно напомнил Растопчину Верещагина, и «он ясно чувствовал теперь, что кровавый след этого воспоминания никогда не заживёт…»
Растопчин – один из самых нелюбимых Толстым героев романа; Толстой издевается над его лихорадочной и пустой деятельностью, над его глупыми «афишками», которыми он намеревается поддерживать в народе патриотический дух; и наконец, Толстой показывает его преступление: спасаясь от народного гнева, он отправил на смерть ни в чём не повинного человека.
Растопчин понятен. Но зачем Толстому понадобилось так подробно, так невыносимо ярко рисовать картину зверского убийства Верещагина?
Затем, что он хотел показать: сила народной толпы огромна и может быть злой, если её направить на зло. Люди из толпы сами по себе добры. Сколько их видел Пьер по дороге к Бородину и на обратном пути! Когда он, усталый и измученный, прилёг у дороги, около него расположились трое солдат: «развели огонь, поставили на него котелок, накрошили в него сухарей и положили сала». Голодный Пьер «приподнялся и вздохнул». Солдаты накормили его и проводили до Можайска, где он нашёл своих. Эти же самые солдаты могли оказаться у дома графа Растопчина и убивать Верещагина, оставаясь при этом добрыми, но обманутыми людьми.