Наталья Долинина – По страницам «Войны и мира». Заметки о романе Л. Н. Толстого «Война и мир» (страница 42)
Мы любим д’Артаньяна прежде всего потому, что он был честным человеком и верным другом, умел любить, защищал достоинство женщины, был благороден, смел и добр. Без всех этих качеств д’Артаньян не был бы нам так дорог.
Но ещё дороже – видеть, как человек становится честен, смел и добр, следить за тем, как он сам создаёт себя, воспитывает себя. Неразвитому уму это может показаться скучным – нужна немалая душевная работа, чтобы научиться видеть увлекательное в том, как формируется человек.
Лев Толстой писал не для тех, у кого неразвитый ум. Он умел придумывать острые, захватывающие сюжеты – мы видим, что умел. Но книги, в которых главное – внешняя увлекательность, были для него литературой второго сорта.
Он писал свои книги не для того, чтобы просто развлечь нас. Ему хотелось, чтобы мы учились думать и чувствовать, чтобы мы узнавали в его героях себя и сверяли себя с ними, чтобы наша жизнь становилась глубже и значительней; он своими книгами стремился сделать нас богаче.
Поэтому у него Пьер, проходя все свои тяжкие испытания, прежде всего думает. Поэтому у него Пьер вовсе не всегда героичен, чаще он смешон, нелеп, совершает ошибки и кается в них. Поэтому у него Пьер…
Но вернёмся к его приключениям.
11. Пьер Безухов
Ещё в самом начале наполеоновского нашествия что- то новое, непривычное начало происходить в душе Пьера – а движения души волнуют Толстого больше, чем дуэли, пожары и даже войны.
Когда дворяне и купцы собрались для встречи с царём, Пьер наивно мечтал, что царь будет с ними советоваться. Надежды его не оправдались: царю были нужны деньги от купцов и крепостные от дворян, а мнения их не требовалось. И тем не менее Пьер чувствовал в себе и в других силы, способные принести пользу России, и в душе его всё ярче разгорался тот огонь, который сначала привёл его к намерению убить Наполеона, потом заставил поехать на Бородинское поле, а вернувшись оттуда, обдумать и пересмотреть всю свою жизнь.
На поле сражения Пьер удивлял солдат своим бесстрашием. Но он боялся – несколько раз его охватывал панический ужас. Он знал, что бояться стыдно, и старался преодолеть свой страх. Только на постоялом дворе в Можайске, очутившись в безопасности, Пьер отдался своему страху: в полусне чудилось ему, что «с ясностью почти действительности послышались бум, бум, бум выстрелов, послышались стоны, крики, шлёпанье снарядов, запахло кровью и порохом, и чувство ужаса, страха смерти охватило его».
Стараясь освободиться от страха, Пьер думает о солдатах, которые «всё время, до конца были тверды, спокойны…»
Никогда раньше Пьер не задумывался о том, что чувствуют и как живут люди, которых принято называть простыми. Поздним вечером после Бородинского сражения, когда он встретил трёх солдат, накормивших его и проводивших до Можайска, привычная мысль пришла ему в голову. «Надо дать им!» – подумал Пьер, взявшись за карман. «Нет, не надо», – сказал ему какой-то голос».
Так впервые пришла ему мысль о возможности ч е л о в е ч е с к и х отношений между ним и солдатами. На постоялом дворе в Можайске он думал уже о том, что они – Толстой выделяет это слово курсивом –
И вот Пьер приходит к тому, о чём много думал и сам Толстой, что отразилось в его повести «Казаки», написанной до «Войны и мира», что преследовало его все последние годы жизни, много позже работы над «Войной и миром».
«Солдатом быть, просто солдатом! – думал Пьер, засыпая. – Войти в эту общую жизнь всем существом, проникнуться тем, что делает их такими. Но как скинуть с себя всё это лишнее, дьявольское, всё бремя этого внешнего человека?»
Всю ночь, просыпаясь и сквозь сон, Пьер решал для себя этот вопрос: как ему, графу Безухову, приобщиться к жизни народа. Может быть, в эту ночь он сделал свой первый решительный шаг к декабризму. Но путь его нелёгок и непрост, потому что он – не герой приключенческого романа, а человек со своей единственной жизнью, в которой много раз бывает и страшно, и стыдно, и больно, и радостно.
Да, Пьер ушёл из дома, спрятавшись одновременно от графа Растопчина, французских солдат и посланца Элен. Но главное, от чего он ушёл, – от своей прежней жизни, заполненной ненужными делами и людьми; ушёл к внутренней свободе, к новой естественной жизни, которая, как ему казалось, могла начаться сейчас, когда всё вокруг сломано и сдвинуто со своих мест.
В приключенческом романе автор может не показывать читателю, как изменяется характер его героя. Мы с радостным удивлением узнаём в мудром и сдержанном графе Монте-Кристо простоватого матроса Дантеса; нам даже понятно, что изменения этого характера произошли под влиянием аббата Фариа. Но мы не участвовали в духовном росте будущего графа Монте-Кристо. Нам довольно того, что человек изменился; теперь он живёт иначе, поступает иначе.
У Толстого двадцатилетний Пьер в салоне Анны Павловны и тридцатипятилетний Пьер в эпилоге – разные люди: и самая важная для Толстого писательская задача – заставить нас участвовать в изменении характера Пьера, показать нам, как произошло, что неопытный юноша стал зрелым человеком с огромным будущим.
Вот это
Теперь, в занятой французами Москве, он возвращается к решению убить Наполеона, «с тем чтобы или погибнуть, или прекратить несчастье всей Европы». Благородно? Очень. Достойно Атоса и графа Монте-Кристо. Но Атосу и графу Монте-Кристо всё удавалось, потому что они живут в книгах. А Пьер живёт в настоящей жизни…
Он ещё не тот сильный человек, разумный организатор, умеющий всё предвидеть и ничего не забыть, каким он станет в эпилоге. Он только ещё двигается по своему пути – и в нём жив нелепый юноша, так же страстно защищавший Наполеона в гостиной Анны Павловны, как он теперь хочет его убить.
Предприятие Пьера обречено на провал, но мы, как и он сам, не сразу понимаем это. Он собирает душевные силы, но не умеет подумать о том, что пистолет велик: его нельзя спрятать под одеждой; что нужно по меньшей мере точно знать, когда и где проедет Наполеон, а потом уже размышлять, хватит ли решимости его убить.
Оставшись в Москве, Пьер решил скрыть своё знание французского языка. Но при первой же встрече с французом Рамбалем, которого он действительно спас от выстрела сумасшедшего, Пьер забывает своё решение. Спасение происходит вовсе не героически: Пьер напуган не меньше Рамбаля; и совсем он не хотел оказаться в положении благородного рыцаря, спасающего своего врага…
Ещё более нелеп и даже стыден внезапный порыв откровенности, заставивший Пьера рассказать Рамбалю всю историю своей любви к Наташе – то, чего он не мог бы рассказать ни одному человеку на свете.
Наутро, измученный угрызениями совести, Пьер собрал свою решимость, чтобы всё-таки выполнить намерение убить Наполеона. Но теперь он понял, наконец, что пистолет не годится, и взял тупой кинжал, может быть подсознательно понимая и то, что никого этим кинжалом не убьёшь.
Зачем Толстой рисует все поступки Пьера в таком странном, почти смешном виде? А затем, что они придуманные, неестественные. Убить Наполеона – трудный и сложный замысел, для его выполнения нужна не только отвага, но хладнокровие, умение всё взвесить, обдумать, – этого-то умения у Пьера нет.
Зато у него есть доброта – и когда он бежит по разрушенным дворам в горящий дом искать чужую девочку, этот его поступок так же естествен, как естественно он бросается на помощь женщине, с которой срывают ожерелье. Пересказывая этот эпизод как бы для приключенческого романа, я позволила себе совсем немного сократить слова Толстого, потому что полностью они никак бы не подошли для рассказа о мужественном графе.
На самом деле у Толстого написано так: «Он бросился на
Выделенные слова снижают героическую окраску происходящего. Босой француз! В приключенческом романе ему бы следовало быть по крайней мере в доспехах. И может ли благородный герой м о л о т и т ь кулаками по своему противнику!
Всё, что случается с Пьером, происходит просто, совсем не возвышенно – как в жизни. И в плен его берут без всяких красивостей: «он бил кого-то, его били и… под конец он почувствовал, что руки его связаны…»
Но после придуманного, неестественного плана убийства Наполеона, которым Пьер «мучился, как мучаются люди, упрямо предпринявшие дело невозможное – не по трудностям, но по не свойственности дела со своей природой», после того, как он провёл несколько дней в поисках решимости, Пьер на пожаре «как бы вдруг очнулся к жизни после тяжёлого обморока».
Здесь было его место, здесь он мог найти применение потребности жертвовать собой, и он «почувствовал себя освобождённым от тяготивших его мыслей. Он чувствовал себя молодым, весёлым, ловким и решительным».
Оказалось, что спасти чужую девочку легче, чем нести её, прижимая к себе: испуганный ребёнок визжит «отчаянно-злобным голосом» и кусает своего спасителя «сопливым ртом». Но Пьер «сделал усилие над собою, чтобы не бросить ребёнка», преодолел чувство гадливости, – всё это гораздо менее героично, чем ходить по Москве с кинжалом за пазухой в поисках Наполеона, но требует не меньших душевных усилий, и Пьер находит в себе силы, чтобы в нём победило добро.