Наталья Долинина – По страницам «Войны и мира». Заметки о романе Л. Н. Толстого «Война и мир» (страница 34)
Он остался тот же – чёрный, красный, с толстым брюхом, хитрый купец, умеющий из всего извлекать выгоду. Но в его крике: «Не доставайся дьяволам!», в его рыдающем хохоте: «Сам запалю» – будущий пожар Москвы и погибель Наполеона, потому что настал миг, когда купец Ферапонтов думает не о деньгах и товарах, а о России.
Может, он и не думает о ней, но чувствует за неё – так, как чувствуют в этот час все.
Уже горят дома и лавки, подожжённые такими же хозяевами, как Ферапонтов, и люди торопливо несут «из пожара через улицу на соседний двор горевшие брёвна», чтобы зажечь ещё что-то, чтобы не досталось французам.
Не может в эту минуту произойти ничего удивительного: даже то, что Алпатыча вдруг окликает князь Андрей, освещённый пламенем пожара, – даже это не странно: здесь должен быть князь Андрей, «в плаще, верхом на вороной лошади», с бледным и изнурённым лицом; он должен вот так, «приподняв колено… писать карандашом» записку отцу. Всё сметено, война идёт по Смоленску, и только один человек остаётся неизменным в этом безумном, полыхающем мире.
«– Вы полковник? – кричал штабный начальник, с немецким акцентом, знакомым князю Андрею голосом. – В вашем присутствии зажигают дома, а вы стоите? Что это значит такое? Вы ответите, – кричал Берг, который был теперь помощником начальника штаба левого фланга пехотных войск первой армии…»
От этого «помощника начальника штаба левого фланга» душу переворачивает. Ничего, ничего он так и не понял, как не понял и его друг Друбецкой; у Берга в этой войне «место весьма приятное и на виду»; он не понимает, зачем зажигают дома; где ему – чистому и розовому – до толстого, красного, чёрного Ферапонтова!
А князь Андрей, который семь лет назад кричал на Жеркова за глупые шутки, сегодня не кричит на Берга: он не замечает, не слышит.
«– Урруру! – вторя завалившемуся потолку амбара, из которого несло запахом лепёшек от сгоревшего хлеба, заревела толпа. Пламя вспыхнуло и осветило оживлённо радостные и измученные лица людей, стоявших вокруг пожара…
– Это сам хозяин, – послышались голоса».
Князь Андрей – с ними, с этими людьми, сжигающими свой хлеб, с купцом Ферапонтовым, и нет ему дела до Берга; забота у него – Россия.
После того, что князь Андрей видел в Смоленске, его уже не может удивить то, что он замечает, отступая со своим полком по большой дороге, мимо Лысых Гор: «Оставшиеся на корню хлеба сгорали и высыпались. Болота пересохли. Скотина ревела от голода, не находя корма по сожжённым солнцем лугам… Солнце представлялось большим багровым шаром. Ветра не было, и люди задыхались…»
Это – война. Но и на войне люди остаются людьми. Заехав в своё разорённое поместье, князь Андрей увидел двух крестьянских девочек, воровавших сливы в барской оранжерее. Они испугались барина, и князь Андрей тоже «испуганно-поспешно отвернулся от них, боясь дать заметить им, что он их видел»! После встречи с девочками был ещё пруд, в котором «с хохотом и гиком» купались солдаты – «весельем отзывалось это барахтанье, и оттого оно особенно было грустно». Грустно потому, что война разрушает не только дома и амбары, она идёт по человеческим жизням, и все эти люди, весело барахтающиеся в пруде, завтра могут погибнуть, и девочки со сливами тоже, война не пощадит никого.
Но люди уже и не хотят пощады. Одна забота владеет этими веселящимися в грязном пруде солдатами, и купцами, жгущими свой хлеб, и полководцем Багратионом. Рискуя заслужить гнев царя и всесильного Аракчеева, он всё-таки после оставления Смоленска пишет Аракчееву письмо – прекрасное письмо не знакомого с дипломатией солдата: «Больно, грустно, и вся армия в отчаянии, что самое важное место понапрасну бросили… Слух носится, что вы думаете о мире. Чтобы помириться, боже сохрани!.. Ежели уж так пошло – надо драться, пока Россия может и пока люди на ногах… Скажите, ради бога, что наша Россия – мать наша – скажет, что так страшимся и за что такое доброе и усердное Отечество отдаём сволочам и вселяем в каждого подданного ненависть и посрамление…»
Что такое Россия – мать наша? Разорённый дом в Лысых Горах, девочки со сливами; Наташа, изменившая князю Андрею с Анатолем, сестра, сын, старик отец – вот Россия князя Болконского. У Ферапонтова она другая, у Багратиона – третья, но у всех одна, и все они: князь Андрей и Алпатыч, Николай Ростов в своём полку и Пьер в Москве; человек во фризовой шинели, радующийся пожару Смоленска, и стиснутый московской толпой Петя Ростов; купающиеся солдаты и генерал Багратион – все они знают теперь: пришёл час, когда стало важно только одно – общая судьба всех, судьба Отечества.
5. Княжна Марья Болконская
Война не дала спокойно умереть старому князю Николаю Андреевичу Болконскому. Та ночь, когда он заставил себя прочесть письмо сына и понять, что французы в четырёх переходах от его дома, – та ночь не прошла даром. Старый генерал «как бы вдруг опомнился от сна» и погрузился в лихорадочную бессонную деятельность: собирал ополченцев, вооружал их, писал военачальникам… Силы его кончились внезапно: князь собирался ехать к главнокомандующему; он в «мундире и всех орденах, вышел из дома…» Так его и привели – почти принесли – обратно в дом через несколько минут, «маленького старичка в мундире и орденах», и княжна Марья со страхом увидела, что «прежнее строгое и решительное выражение его лица заменилось выражением робости и покорности».
Князь Андрей не знал, что случилось. Он думал, что отец и сестра в Москве, а на самом деле они уехали в Богучарово, лежавшее на дороге, по которой приближались французы. Князь Андрей получил известие, что отец его болен, но не понимал, как болен. Он не видел и не слышал того, что видели и слышали Алпатыч, дворовые. Он не мог себе представить выражение робости и покорности на властном лице отца.
Это выражение – признак приближающейся смерти; оно невыносимо для близких. Когда старый князь долгие дни лежал в беспамятстве, «как изуродованный труп», это было только продолжением робости и покорности, так испугавших княжну Марью в первый день.
Старик больше не мог руководить дочерью. Ещё несколько дней назад княжна Марья, замирая от страха, решилась нарушить его волю и не уехала в Москву вместе с Николенькой и Десалем. Она боялась оставить отца одного – и поняла тогда, что он был доволен её решением, хотя кричал на неё и не велел ей показываться ему на глаза.
Он тоже боялся остаться один, потому и кричал, и сердился на дочь: не мог он признаться ей в своей слабости… И вот оказалось, что опасения дочери не напрасны, его тайный страх оправдался: разбитый параличом, беспомощный, он внесён в дом, его положили на тот самый диван, «которого он так боялся в последнее время».
Теперь княжна Марья должна отвечать за него так же твёрдо, как он всю жизнь отвечал за неё. Дочь решила везти отца в Богучарово, и потянулись дни, когда старый князь лежал с беспамятстве, а французы шли и шли по России, но княжна Марья не знала об этом, потому что день и ночь думала об отце, только об отце.
Толстой всегда беспощаден к тем своим героям, кого любит, и беспощаднее всех он к княжне Марье. Но чем больше читаешь о постыдных мыслях, владевших княжной Марьей, тем больше любишь её.
«Не лучше ли бы было конец, совсем конец!» – иногда думала княжна Марья. Она день и ночь, почти без сна, следила за ним, и, страшно сказать, она часто следила за ним не с надеждой найти признаки облегчения, но следила, часто
Можно было бы обмануть себя, сказать себе, что эти мысли рождаются жалостью к страданиям больного. Но княжна Марья не обманывает себя: «что было ещё ужаснее для княжны Марьи, это было то, что со времени болезни её отца… в ней проснулись все заснувшие в ней, забытые личные желания и надежды… Как ни отстраняла она от себя, беспрестанно ей приходили в голову вопросы о том, как она теперь, после
Княжна Марья ужасается тому, что происходит в её душе, и мучается, и стыдится, и не может перебороть себя.
Что же, она не любит отца? Любит – больше, чем когда-нибудь, и это самое мучительное: «никогда ей так жалко не было, так страшно не было потерять его».
Накануне смерти старому князю стало лучше. Такое последнее утешение смерть дарует умирающему и его близким: княжна Марья поддалась утешению. «Душа болит», – невнятно сказал ей отец. «Все мысли! Об тебе… мысли… Я тебя звал всю ночь…»
«Невольно подчиняясь отцу, она теперь так же, как он говорил, старалась говорить больше знаками и как будто тоже с трудом ворочая язык.
– Душенька… – или – дружок… – Княжна Марья не могла разобрать; но наверное, по выражению его взгляда, сказано было нежное, ласкающее слово, которого он никогда не говорил. – Зачем не пришла?
„А я желала, желала его смерти!“ – думала княжна Марья. Он помолчал.
– Спасибо тебе… дочь, дружок… за всё, за всё… прости… спасибо… прости… спасибо!.. – И слёзы текли из его глаз. – Позовите Андрюшу, – вдруг сказал он, и что-то детски-робкое и недоверчивое выразилось в его лице при этом спросе».
Только перед смертью он позволил себе быть нежным. «Дочь, дружок…» И сына назвал Андрюшей… Но нет сына – он на войне, и в последний раз в сознание отца входит правда.