Наталья Долинина – По страницам «Войны и мира». Заметки о романе Л. Н. Толстого «Война и мир» (страница 19)

Долохов был офицером – и потому его разжаловали в солдаты. Пьер нигде не служил, его нельзя было разжаловать, но наказанье его постигло лёгкое, – видимо, из уважения к умирающему отцу. Анатоль был офицером – его не разжаловали. Долохов запомнил это и Анатолю, и Пьеру.

Ещё один урок он получил на войне. Встретив Жеркова, принадлежавшего раньше к его «буйному обществу», он убедился, что Жерков «не счёл нужным узнать его» в солдатской шинели. Этого Долохов тоже не забыл – и когда Жерков, после разговора Кутузова с разжалованным, радостно приветствовал Долохова, тот отвечал подчёркнуто и холодно.

Так на наших глазах складывается характер, формируется жестокий и эгоистичный человек, одинокий, как волк. Первые же слова, которые мы услышали от Долохова, были жестоки. Пьяный Пьер пытался повторить его «подвиг»: выпить бутылку рома, сидя на открытом окне. Анатоль пытался удержать Пьера.

«– Пускай, пускай, – сказал Долохов улыбаясь».

После этого прошёл год – очень нелёгкий год солдатчины, трудных походов и не менее трудных смотров. Мы видели, как Долохов отстаивал своё достоинство перед смотром в Браунау и как настойчиво напоминал генералу о своих заслугах в Шенграбенском бою. Он чудом не погиб на льду австрийских прудов, приехал в Москву и поселился в доме Пьера. Как раньше он не жалел Пьера, так не жалеет и теперь: живя в его доме, он завёл роман с его женой. Не влюбился в неё, не полюбил – это бы хоть в какой- то степени его оправдывало. Нет, Элен так же безразлична ему, как другие светские женщины, он просто развлекается и, может быть, мстит Пьеру за историю с медведем, за то, что Пьер богат и знатен.

На обеде в честь Багратиона «Пьер сидел против Долохова и Николая Ростова. Он много и жадно ел и много пил, как и всегда. Но… он, казалось, не видел и не слышал ничего… и думал о чём-то одном, тяжёлом и не разрешённом.

Этот неразрешённый, мучивший его вопрос были намёки княжны в Москве на близость Долохова к его жене и в нынешнее утро полученное им анонимное письмо… Всякий раз, как нечаянно взгляд его встречался с прекрасными наглыми глазами Долохова, Пьер чувствовал как что-то ужасное, безобразное поднималось в его душе, и он скорее отворачивался».

Пьер знает: Долохов не остановится перед тем, чтобы опозорить старого приятеля. «Для него была бы особенная прелесть в том, чтобы осрамить моё имя и посмеяться надо мной, именно потому, что я… помог ему». Так думает Пьер в то время, как Долохов и Николай Ростов, насмешливо и неодобрительно поглядывая на него, пьют за хорошеньких женщин.

Он боится Долохова – могучий Пьер. Приучив себя додумывать всё до конца и быть откровенным с самим собой, он честно признаётся себе: «Ему ничего не значит убить человека… Он должен думать, что и я боюсь его. И действительно, я боюсь его…» Но в душе его, преодолевая страх, поднимается бешенство, и когда Долохов с «серьёзным выражением, но с улыбающимся в углах ртом, с бокалом обратился к Пьеру», – это бешенство вскипает, ищет выхода.

«– За здоровье красивых женщин, Петруша, и их любовников», – сказал Долохов.

Этого мало: он выхватил из рук Пьера листок с текстом кантаты – само по себе это было бы вполне возможно при их приятельских отношениях, но сейчас, «что-то страшное и безобразное, мутившее его во время обеда, поднялось и овладело» Пьером.

«– Не смейте брать! – крикнул он».

Все вокруг испуганы, но Долохов смотрит «светлыми, весёлыми, жестокими глазами…»

«Бледный, с трясущейся губой, Пьер рванул лист.

– Вы… вы… негодяй!.. я вас вызываю, – проговорил он и, двинув стул, встал из-за стола».

И вот – дуэль в Сокольниках. Секунданты Несвицкий и Денисов делают, как полагается, попытку примирения. «Нет, об чём же говорить! – сказал Пьер, – всё равно… Вы мне скажите только, как куда ходить и стрелять куда?»

Долохов знает, что Пьер не умеет стрелять. Но и он тоже отвечает секунданту: «Никаких извинений, ничего решительно».

Оба секунданта понимают, что происходит убийство. Поэтому они медлят минуты три, когда уже всё готово.

Кажется, ничто не может спасти Пьера. Понимает ли это Долохов? Чем виноват перед ним Пьер – за что он готов убить этого человека?

«Становилось страшно», – пишет Толстой. И вот Денисов выходит к барьеру и с е р д и т о кричит: «Г’…аз! Два! Тг‘и». Уже нельзя остановить то, что происходит, и Денисову остаётся только сердиться.

Пьер, нелепо вытянув вперёд правую руку, «видимо боясь, как бы из этого пистолета не убить самого себя», стреляет первым – и ранит Долохова.

Оба они поступают после выстрела Пьера точно так, как должны поступать именно эти два человека, с этими характерами. Раненый Долохов, упав в снег, всё ещё целится, а Пьер стоит, «беспомощно расставив ноги и руки, прямо своей широкой грудью», перед Долоховым – так, что даже Денисов, секундант Долохова, не выдержав, кричит: «Закг’ойтесь!»

Долохов промахнулся, стреляя в Пьера, которого он жестоко оскорбил.

Но через несколько недель он не промахнётся в другой дуэли – бескровной.

Живя в семье Пьера, Долохов разрушил эту семью. Войдя в дом Николая Ростова, он попытался отнять у своего друга невесту. Соня отказала ему – Долохов не таков, чтобы не отомстить. Он не вызывает Николая на дуэль, но обыгрывает его в карты – сознательно, холодно и обдуманно: приглашает свою жертву запиской в гостиницу, несколько раз спрашивает: «Или ты боишься со мной играть?», предупреждает: «В Москве распущен слух, будто я шулер, поэтому советую вам быть со мной осторожнее», – и, выиграв огромную сумму, «ясно улыбаясь и глядя в глаза Николаю», замечает: «Ты знаешь поговорку: „Счастлив в любви, несчастлив в картах“. Кузина твоя влюблена в тебя. Я знаю».

Он не позволит безнаказанно оскорбить себя, но разве Николай хотел его оскорбить? Наоборот – преклонялся перед ним, обожал его – так он наказан за своё обожание.

Может быть, через несколько месяцев, помогая Анатолю увезти Наташу, Долохов вспомнит о том, что Соня не ответила на его чувства, предпочла Николая. Может быть, так он на свой лад отомстит Ростовым.

Он страшный человек, Фёдор Долохов. В двадцать пять лет он хорошо знает людей, среди которых живёт, и понимает: ни честность, ни ум, ни талант не ценятся этими людьми. Он привык не верить честности, уму и таланту. Он циничен и может обмануть любого, даже вчерашнего лучшего друга, потому что знает: это простят. Не простят слабости. А бесчеловечность вызовет уважение и страх.

Но… трижды мы увидим Долохова не похожим на себя самого.

Подъезжая к дому после дуэли с Пьером, он поразит Ростова – и нас тоже: «Я ничего, но я убил её, убил… Она не перенесёт этого. Она не перенесёт…

– Кто? – спросил Ростов.

– Мать моя. Моя мать, мой дорогой ангел, мой обожаемый ангел, мать, – и Долохов заплакал, сжимая руку Ростова».

Не могу отделаться от мысли, что Толстой не всё додумал до конца в этой сцене. Она кажется слишком сентиментальной. Но как только появляется мать Долохова, веришь каждому её слову – и Толстой опять становится всезнающим. Мать рассказывает Ростову о своём Феде: «Он слишком благороден и чист душою… для нашего нынешнего, развращённого света… Ну, скажите, граф, справедливо это, честно это со стороны Безухова?.. Есть ли чувства, честь у этих людей! Зная, что он единственный сын, вызвать на дуэль и стрелять так прямо!.. Какая низость, какая гадость! Я знаю, вы Федю поняли, мой милый граф… Его редкие понимают. Это такая высокая, небесная душа…»

Мать помнит: «В Петербурге эти шалости с квартальным там что-то шутили, ведь они вместе делали? Что ж, Безухову ничего, а Федя всё на своих плечах перенёс!» Она права – так оно и было. Она права, когда говорит: «Таких, как он, храбрецов и сынов отечества немного…» Она, как и всякая мать, отлично видит всё хорошее в своём сыне и не видит, не хочет и не может видеть его холодной жестокости. Может быть, потому Долохов и называет мать ангелом, и преданно любит её, что она одна х о ч е т видеть в нём «высокую, небесную душу»? Но где же он настоящий – с матерью или со всеми остальными?

Ещё раз в его наглых светлых глазах мелькнёт человеческое – на детском бале у Иогеля, когда эти глаза будут с нежностью следить за танцующей Соней. Он сам расскажет Николаю Ростову, что мало кого любит, не верит людям, презирает женщин и дорожит жизнью только потому, что ещё надеется «встретить такое небесное существо, которое бы возродило, очистило и возвысило» его.

Он правильно выбрал: Соня – именно та чистая и верная душа, которую он ищет. Но нет ему счастья: она любит другого.

Решив отомстить Николаю, Долохов задумал выиграть у него сорок три тысячи. «Число это было им выбрано потому, что сорок три составляло сумму сложенных его годов с годами Сони».

Нам трудно себе представить, что этот жестокий, холодный человек способен на такую чувствительность – складывать свои года и Сонины. Но он способен. И как ни неприятен нам Долохов в сцене своего выигрыша, мы всё-таки с недоумением жалеем его.

И в третий раз Долохов удивит нас перед Бородинской битвой, когда, встретясь с Пьером, он неожиданно для нас с серьёзным достоинством попросит у него прощения.

Только трижды мы увидим Долохова не похожим на самого себя.

Но этого довольно, чтобы понять: этот одинокий, злой человек мог бы быть другим. У него есть идеал: прекрасные, преданные женщины – такие, как мать, Соня; сильные, бестрепетные мужчины, забывающие перед лицом общей опасности свою мелкую вражду – как сам он перед Бородинской битвой. Он хочет, чтобы жизнь была прекрасна, но она не соответствует его идеалу, она жестока и несправедлива. И потому Долохов тоже жесток и несправедлив. Можем ли мы оправдать его? Бесспорно, нет. Он ищет себя, этот сильный, и страстный, и деятельный человек, – но ведь Пьер и князь Андрей тоже ищут себя и находят свой путь не в злости и цинизме, а, наоборот, в служении добру и справедливости.