Наталья Червяковская – Вишенка на торте: когда изящество обретает безупречность. Современная проза и поэзия (страница 4)

За окном лежал снег – не пушистый и новогодний, а плотный, утоптанный, с сероватым налётом по краям сугробов. Февральский свет, бледный и косой, цеплялся за голые ветви во дворе, не согревая, а лишь оттеняя морозную прозрачность воздуха. Томира, сбросив школьный рюкзак у двери, подошла к окну. Знакомая картина: двор, засыпанный снегом, и красивый силуэт гимназии напротив.

Нельга уже возилась в прихожей, доставая из шкафа собачий комбинезон. Ярко-синий, как льдинка в полярной полынье, – цвет, который Томира втайне одобряла. Верочка, их такса, вилась под ногами, её длинное тело извивалось в предвкушении или в тихом протесте.

– Ну-ка, иди сюда, подводная лодка, – с улыбкой говорила мать, опускаясь на колени.

Такса вздохнула, позволила натянуть попону, а потом и комбинезон, застёгивающийся на спине. Её умные, грустноватые глаза смотрели на Томиру, словно ища поддержки. Шапочка с ушками вызвала открытое недовольство – Верочка мотала головой, но Нельга была непреклонна.

– Не морозь, а то уши отмерзнут, – бормотала она, завязывая тесёмки. – Вот, китёнок, погуляй с ней. Я пока накрою стол. Обед уже на плите.

Томира кивнула, натягивая куртку. Взяла поводок – и Верочка, почуяв свободу, рванула к двери. На пороге подъезда девушку обдало холодом – свежим, резким, с примесью городской зимней сухости. Снег хрустел под ногами особым, февральским хрустом, неглубоким и жёстким. Они вышли на улицу, и такса, оказавшись в сугробе у подъезда, сразу начала свой ритуал: деловито обнюхала старую лыжню, замерла, устремив взгляд на воробья, чистившего пёрышки на ветке.

Томира стояла, засунув руки в карманы, и смотрела, как Верочка, забыв о нежелании гулять, радостно раскапывает снег, оставляя цепочку аккуратных ямок. «Покорительница снежных заносов», – с нежностью подумала она.

Её собственные мысли, как часто бывало, уплывали далеко от этого двора, от хрустящего снега и светлых окон гимназии. Они мчались к холодным, пенистым волнам, к бескрайним серо-синим просторам, где настоящие киты, тяжёлые и величественные, пускали фонтаны в ледяном воздухе. Она представляла палубу корабля, запах соли, пронизывающий ветер – не сухой, как здесь, а влажный и густой. Представляла отца – Егора – там, на капитанском мостике, с подзорной трубой в руках. Он был для неё легендой, человеком из другого мира, который казался ей куда реальнее, чем эта повседневность из уроков, гимназии и прогулок с собакой.

Мама, которая звала её китёнком и в её почти четырнадцать лет, которая каждую зиму заставляла таксу носить глупую шапку. Которая создала этот островок – тёплый, немного тесный, прочный – посреди февральского мороза. И в этом контрасте – между зовущей далью океана и светом из кухонного окна, между мечтой о китах и реальностью о верной таксе в синем комбинезоне – и была её жизнь. Пока что.

Она вздохнула, и пар от дыхания на мгновение скрыл и гимназию, и деревья, оставив только расплывчатое сияние витрины супермаркета.

– Ладно, Верунчик, – тихо сказала Томира. – Пора домой. Обед ждёт.

И они повернули обратно, к подъезду, оставляя на снегу две цепочки следов: одну – мелкую и частую, другую – длинную и мечтательную.

Верочка потянула поводок, решив двинуться к следующему столбику. Томира послушно пошла за ней. С тринадцатого этажа, из окна их кухни, махала рукой мама своим любимым девочкам.

Через полчаса, счастливые и полные свежих впечатлений от прогулки, к дому вернулись Томира и её верная такса Верочка.

А потом Нельга накрывала на стол: ставила тарелки, готовила любимый овощной салат и запечённую рыбу для дочери – Томира обожала блюда из рыбы.

Обед проходил в тишине, нарушаемой лишь звоном вилок о тарелки и довольным сопением Верочки под столом. Нельга украдкой наблюдала за дочерью, за тем, как взгляд Томиры ускользал в сторону окна, теряясь в белесом небе. Она знала эти морские просторы в её глазах, эту тоскливую тягу, унаследованную от отца. Иногда ей хотелось шепнуть: «Он тоже скучает, китёнок», – но слова застревали в горле, обращаясь в беззвучный вздох. Гораздо проще было подложить ей ещё кусок запечённой трески.

И ещё эта встреча неделю назад – как внезапная волна в штиль. И этот Егор, не выходивший из головы Нельги даже во время прогулки. «Что происходит, – под ночь ворчала себе мать семейства, – это прошлая жизнь, а это… первая настоящая любовь». «Нельга Даниловна, соберись», – давала она себе внутренние установки. Но увы – капитан дальнего плавания Егор Матвеевич не выходил из её красивой головы.

– Мамуль, а ты чего так рано? – спросила дочь, заметив её задумчивость.

– С тобой и Верочкой хотела побыть. Скоро твой день рождения.

– Мама, представь, сейчас не високосный год, и в календаре нет двадцать девятого февраля. Как будем отмечать-то?

– Вот и подумаем, родная, – мягко сказала Нельга.

Вера Павловна одобрительно гавкнула и удалилась на свою лежанку в морской тематике – с якорями, волнами и одиноким цветочком. «Всё-таки море – морем, а лежанка – дамская», – с улыбкой подумала Нельга. Эти лежанки шили в её мастерской; они вместе с Томирой подбирали ткани и сюжеты.

Вдруг резко зазвенел звонок в дверь. Мать и дочь переглянулись.

– Может, бабушка приехала? – предположила Томира.

– Да вроде не собиралась, – ответила мать, насторожившись. – Она всегда предупреждает.

– Пойду открою, мам.

Девочка направилась к двери, а за ней, шурша когтями по паркету, поплелась Верочка. «Какая же она милая», – Нельга невольно улыбнулась. – «Как же я её люблю, эту таксу. И доченьку люблю больше жизни. Как хорошо, что они у меня есть. Это самое настоящее моё счастье и мои жизненные талисманы. Томира и Верочка».

Томира открыла дверь. На пороге стоял капитан 3-го ранга. «Капитан, может командовать малыми военными кораблями: торпедными катерами, десантными судами, противолодочными кораблями или тральщиками», – мелькнуло в голове у девочки, здорово разбиравшейся в званиях.

– Здравствуйте, товарищ капитан 3-го ранга, – чётко произнесла Томира.

– Здравия желаю, барышня, – ответил капитан.

– А Нельга Даниловна здесь проживает? – спросил он.

– Верно, здесь. Сейчас позову… а вы кто?

Но звать не пришлось. Нельга уже вышла в прихожую. На ней был элегантный домашний брючный костюм, волосы собраны в небрежный хвост. Она была молода и прекрасна, а глаза – как морская гладь, цвета тёмных опалов с серыми отсветами.

– Добрый день, Егор Матвеевич. А вы какими судьбами к нам, да ещё при полном параде?

Да, с цветами. В руках у капитана был букет роскошных пионовидных роз.

– Непорядок, – смущённо произнёс Егор. – В доме две барышни, а я с одним букетом.

– Да не две, – бойко поправила его Нельга Даниловна, – а три!

В этот момент Верочка звонко залаяла.

– Место! – сказала Нельга, и такса, нехотя фыркнув, поплелась к своей лежанке. Она была очень умная и знала много команд.

– Давайте я вас, на правах хозяйки дома, представлю. Гражданка, что ушла в увольнение… или списание, я не очень сильна в вашей морской терминологии, – это наша такса, Вера Павловна. Для родных – Верочка, Верунчик.

Верунчик промолчала, сохраняя вид важной особы. Она даже перед капитаном держала острую мордочку по ветру.

– А эта юная барышня – моя дочь. Мой любимый китёнок, Томира Егоровна. Томира, знакомься, товарища капитана зовут Егор Матвеевич.

– Ма-ам… Егор… – протянула девочка, и в её глазах вспыхнула целая буря. Неужели это ОН? Тот, о ком она ещё час назад, гуляя с собакой, безнадёжно мечтала? Она с самого детства ждала, что в один прекрасный день к ним из дальнего плавания вернётся их капитан. Её папа. Егор Матвеевич.

– Приятно познакомиться, Егор Матвеевич… – голос дрогнул. – Мамуль, я так понимаю, это мой папа?

И, не дожидаясь ответа, девочка развернулась и скрылась в своей комнате, мягко щёлкнув замком.

– Егор, ну же, раздевайся, не стой истуканом, – тихо сказала Нельга, не отрывая взгляда от закрытой двери. – Да. У тебя есть дочь. Томира. И ей скоро исполнится четырнадцать лет.

Нельга подошла к двери и, прислонившись лбом к прохладному дереву, произнесла:

– Китёнок, я никогда не скрывала правду о твоём рождении. И о твоём отце. Я его впервые увидела только неделю назад за столько лет. И как он нашёл наш адрес – ума не приложу. Но факт свершившийся. Знаешь, родная, я не буду оправдываться. Я его любила. И ты у меня вон какая получилась – любительница морей, океанов, дельфинов и китов.

– И мамочки, – прозвучало из-за двери сквозь рыдания. – И Верочки. И папу я люблю. Просто никогда не говорю. Только Верунчик в курсе.

Верунчик, словно получив команду, покинула лежанку, подошла к двери и громко залаяла в подтверждение.

Егор, ошеломлённый, стоял и наблюдал за этой картиной. У него была такая взрослая дочь. Которая, как и он, любит море.

Дверь открылась. На пороге стояла Томира, с красными от слёз, но сияющими глазами.

– Здравствуй, пап.

И Егор, не сдерживаясь, взял её на руки и крепко обнял, зарываясь лицом в её волосы. Вера взволнованно залаяла, требуя вернуть хозяйку на пол.

– Пап, отпусти, а то Верунчик волнуется. Ей нельзя, она у нас сердечница.

Егор немедленно поставил дочь на пол. Вера успокоилась. Томира взяла её на руки и сделала шаг к своей комнате, но обернулась.

– Поговори с мамой, пап. Она у меня самая лучшая. Моя вишенка на торте.