Наталья Червяковская – Транзит души: на перекрестке любви и судьбы. Современная проза и поэзия (страница 1)

Транзит души: на перекрестке любви и судьбы

Современная проза и поэзия

Наталья Червяковская

© Наталья Червяковская, 2026

ISBN 978-5-0069-3558-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Транзит души: На перекрестке любви и судьбы

Октябрь печалью стылою дышал, И кофе горький был прощальным ядом. Она в картине ласточек искала, Что к свету рвались, позабыв про хлад. Он взгляд её пытался уловить, Но в глубине зрачков лишь лёд и стужа. Ей больше глаз его не полюбить, И боль, как зверь осенний, сердце кружит. Она себя терзала вновь вопросом: Как ласточка, средь сумрачных небес, Взмывает ввысь, отринув бремя злости, И льёт на мир мелодию надежд? Касаясь крыльями седой вуали туч, Забыв про страх, про горечь прошлых дней, Летит туда, где нет ни пут, ни мук, — Где в сердце только осень и прощальный поцелуй. А за окном, в багряном листопаде, Кружилась жизнь, не ведая о том, Что здесь, в тиши прощальной серенады, Любовь разбилась о холодный лёд души. Он помнил взгляд, наивный и лучистый, Когда-то им одним лишь дорог был. Теперь же он, как путник неказистый, Бредёт один, всю радость позабыл. Она безмолвна, губы – тонкий шрам, Где слов поток иссяк, осталась мгла. Разбилась чашка, нить оборвана по швам, И чувства мёртвы, как земля зимой бела. И ласточка, что в сердце поселилась, Забилась в клетке, больше не поёт. В душе её лишь буря разразилась, И горечи осенний ледолёт. Прощальный кофе выпит, догорела Последняя надежда на тепло. И тишина зловеще прозвенела, Когда она накинула пальто. Ушла, как тень, исчезла в листопаде, Оставив в сердце лишь печальный след. И он остался в этой стылой хладе, С прощальным криком ласточек вослед.

Вы когда нибудь задавались себе вопросом почему ласточка отбивается от своей стайки в грозу, когда властвует Перун или его супружница Додола? Она взмывает ввысь, знает, что погибнет, но в этот миг она проживает самые лучшие моменты своей жизни. Это не просто безрассудство, это древний инстинкт, зов крови, шёпот предков, нашептывающих о свободе и презрении к смерти.

Вспомните, как раскаты грома сотрясают землю, как молнии пронзают небеса, окрашивая его в багряные и фиолетовые тона. В этот момент, когда стихия торжествует в своей необузданной ярости, маленькая ласточка бросает вызов вселенной. Она покидает тепло и безопасность убежища, где её собратья, сжавшись от страха, ждут окончания бури.

Что движет ею? Не только инстинкт самосохранения, но и нечто большее, неведомое человеку. Может быть, это память о тех давних временах, когда птицы были ближе к Богам, когда они парили в небесах вместе с Перуном, наблюдая за рождением и смертью миров. Может быть, это эхо первобытного страха и восторга перед лицом непостижимой мощи.

Она летит вверх, навстречу шквальному ветру и ледяному дождю, словно вызывая Перуна на поединок. В её маленьком сердце горит пламя, которое гасит любой страх. Она знает, что шансы на выживание ничтожно малы, но это не имеет значения. Важен сам полёт, сам акт неповиновения.

В эти короткие мгновения, когда ласточка танцует со смертью в грозовом небе, она ощущает полноту жизни. Она становится частью бури, сливается с ней в единое целое. Она свободна, как никогда прежде. Она – воплощение воли и отваги, символ неукротимого духа, который живёт в каждом живом существе.

И когда молния, наконец, настигает её и обрывает её полёт, она уходит с достоинством героя. Она умирает, зная, что прожила свою жизнь не напрасно. Её жертва – это напоминание о том, что истинная свобода кроется не в безопасности и благополучии, а в способности бросить вызов судьбе и жить в полную силу, даже если это означает гибель. И, возможно, в этот самый момент Додола, супруга громовержца, оплакивает потерянную душу и принимает её в свои небесные чертоги. Ибо даже Боги чтят храбрость.

Стояло тринадцатое октября, но никакой мистики в этот вечер не ощущалось. Скорее, здесь крылась ошибка, самообман. Она это понимала, потягивая кофе, устремив взгляд на репродукцию городского художника: поле, взъярённое грозой, пляска молний. Талантливый живописец – он мастерски передал настроение стихии, атмосферу, пропитавшую даже эту комнату. Эмма болтала о пустяках, осознавая, что стоит на перекрёстке судьбы. В центре этого номера отеля она выбирала свой путь. Прекрасная, с короткой стрижкой, подчёркивающей точёные скулы, – слишком прекрасная для него.

Он сидел боком в кресле, пил кофе из чашек, купленных днём во время их прогулки по городу. Тогда она стояла в стороне, наблюдая за ним с утончённой отстранённостью, таящей в себе глубокий смысл. Кофейные пары клубились над коричневым стеклом, удобные, но не пригодные для гадания. Он – молодой, тридцати трёх лет, с глазами, как небо во время грозы, чувственными, пухлыми губами, родинкой над левой губой и слегка оттопыренными ушами – неотрывно смотрел на неё. Казалось, ему пора уходить, что он вообще здесь делает? Ей было ясно: он должен вернуться в своё гнездо, в свою стаю. Телефон звонил ему весь день, он отвечал полушёпотом в ванной, замедлял шаг на улице, словно оберегая свой реальный мир от вторжения, которое ей и не нужно. Ни этот мир, ни он сам.

Она говорила, потом замолчала, а он рассматривал её, любовался, желал. Она нравилась ему, но была чужой, так же, как и он – ей.

– Чего замолчала? Что-то беспокоит? – спросил Семён. Имя-то какое – словно насмешка судьбы… Она же домового своего с детства Сеней звала. Семён. А может, он и есть – домовой, принявший облик красивого Семёна? – Говори же, что тебя тревожит, родная моя… Почему в такую грозу ласточка нарисована так высоко, прямо под молнией?

– Какая ласточка? – переспросил Семён, недоуменно глядя на неё.

Она кивнула на репродукцию. Он встал, вгляделся. Весь день бросал взгляд на картину и, если честно, только сейчас заметил эту самую ласточку.

– Художнику виднее. Он так захотел.

– А-а-а… – протянула она и снова замолчала. Это она и есть – эта ласточка, но вслух она этого не произнесла. Зачем ему знать? Перебьётся.

Он обнял её, поднял со стула. Она ответила на объятие, на поцелуй. Не отстранилась. Знала, что эта ночь – их последний полёт, и проживала эти моменты для себя, а не для него.

Две чашки кофе, дым над ними вьётся, О них писала я, и сердце бьётся. Роман короткий, как полёт кометы, Дурь, блажь, ошибка – вот его приметы. Он был транзит её души невинной,