Наталья Червяковская – Словесные хляби: в них тонут бабочки равнодушия. Современная проза и поэзия (страница 2)
Мороз кусал щёки, заставляя их алеть румянцем вопреки внутреннему холоду. Инга ускорила шаг, втягивая голову в плечи. Снежинки кружились в фонарном свете, напоминая мерцающие искры ускользающих возможностей. Впереди маячила арка старого дома, портал в её личное убежище, где стены хранили тепло дедушкиных объятий.
Поднявшись на третий этаж, Инга с облегчением толкнула дверь квартиры. Полумрак встретил её тишиной, гулко разносившейся по комнатам. Она прошла на кухню, поставила чайник и устало опустилась на стул. Взгляд упал на старую фотографию, прикреплённую магнитом к холодильнику. На ней – совсем маленькая Инга, сидящая на коленях у дедушки Вениамина, оба смеются, озарённые солнечным светом. Сердце сжалось от тоски. Как же не хватает его мудрого взгляда и добрых слов.
Дождавшись неистового свиста чайника, Инга заварила терпкий чай цвета старого янтаря и, прихватив кружку, проскользнула в кабинет. Там, у самого окна, дремало его старое плетёное кресло-качалка, словно ждущее её прикосновения. Она опустилась в него, укутавшись в шерстяной плед, источавший щемящий запах деда – горьковатый табак и душистые травы, собранные им когда-то на дальних лугах. В памяти, словно осколки цветного стекла, всплывали обрывки его рассказов, тёплые советы, тихие утешения. «Никому не позволяй тушить твой внутренний огонь, Инга. Ты – художник, а художники видят мир иначе, сквозь призму собственной души. Не бойся быть собой, девочка моя. В этом и есть твоя сила.»
Инга закрыла глаза, и воображение живо нарисовало его рядом. Он нежно перебирает её волосы, и бархатный шёпот обволакивает слух: «Всё наладится, птенчик. Всё будет… не „хорошо“ – это слишком блёклая краска, – всё будет отлично, в разы лучше». От этих слов сердце Инги начинало биться ровнее, словно успокоенная птица. Дед, эрудит-лингвист, долгие годы делившийся мудростью в стенах университета, не терпел эту серую оценку – «хорошо». Его перу принадлежали десятки статей и рецензий, разосланных по престижным вузам. «Будь лучшей, Инга, будь уникальной во всём», – звучал его негласный наказ, эхом отдающийся в её душе. Она открыла глаза, полная решимости. Дедушка был прав. Нельзя сдаваться. Она художник, и её призвание – дарить миру красоту.
В голове уже зарождались новые идеи, робкие, словно первые подснежники, но полные жизненной силы. Инга верила, что обязательно найдёт новую работу, встретит людей, способных раскрасить её мир, и откроет для себя прежде неизведанные горизонты. И пусть февраль, словно чернокнижник, сковал город ледяным проклятием, в сердце Инги трепетно тлел уголёк надежды, готовый в любой момент разгореться в яркое пламя.
Она открыла дедушкин ноутбук на массивном столе в его кабинете. Здесь всё дышало основательностью и вкусом: малахитовые чернильницы, пресс-папье, подставки для ручек – дед ценил не дешёвую канцелярию, а настоящие предметы искусства. Он проводил в кабинете долгие часы, и каждая деталь интерьера должна была соответствовать его статусу профессора. Инга быстро нашла в интернете риэлторское агентство. Написала одному из риелторов, и тот почти мгновенно ответил, сообщив о заявке на сдачу комнаты в самом центре города. Уже завтра утром риелтор по имени Павел должен приехать для осмотра. «Здорово!» – с воодушевлением подумала Инга.
Инга ощутила прилив восторга. Эта комната могла стать спасением, глотком свежего воздуха в затхлом болоте безденежья. Она представила себя, рисующей эскизы в небольшом, но уютном уголке, оживляющей холсты яркими красками, словно сама весна, пробивающаяся сквозь серую пелену зимы. Эта комната – шанс, подарок судьбы, знак, что всё не так плохо, как кажется.
Ночь прошла в тревожных размышлениях. Инга ворочалась в постели, то и дело проваливаясь в беспокойные сны, где краски сливались в бесформенные пятна, а дедушкин голос звучал приглушённо и издалека. Утром, словно выжатый лимон, она натянула на себя первое попавшееся платье и побрела на кухню, чтобы заварить крепкий кофе. В зеркале отразилось усталое лицо с тёмными кругами под глазами. Инга подкрасила губы яркой помадой, словно пытаясь добавить красок в серый мир вокруг.
Ровно в назначенное время позвонил Павел. Молодой, энергичный риелтор с заразительной улыбкой быстро осмотрел квартиру, профессионально оценивая её достоинства. Он похвалил просторный кабинет с большим окном, залитым солнечным светом, и отметил живописный вид из окна. Инга чувствовала себя неуютно, демонстрируя своё жилище, но старалась быть вежливой и отвечать на вопросы Павла. В конце осмотра он сообщил, что квартира ему нравится, и он уверен, что быстро найдёт жильца.
Инга наблюдала за суетливым риелтором Павлом с отрешённостью, словно сдавалась не комната, а вся дорогая квартира, вместе с осколками её прошлой жизни. Она наконец заговорила: «Павел, идёмте, я покажу вам комнату для постояльца.» Инга взяла ключи и распахнула дверь. Комната зияла диссонансом на фоне остальной квартиры. Если там царил чопорный классический стиль кабинета профессора, её дедушки, Вениамина Карловича, то здесь властвовал холодный модерн.
Стены, имитирующие серый мрамор, ламинат такого же оттенка – под стать февральской стуже за окном. Самая просторная в квартире, комната вмещала двуспальную кровать, шкаф-купе, скорее, гардеробную, диванчик, гладильную доску, утюг, сушилку и выход на балкон. За современным компьютерным столом стояло эргономичное кресло. Рядом – шкаф для книг или стильных вещичек. Лишь тюль и плотные блэкаут-шторы напоминали о прежнем уюте. Когда-то здесь была её детская, комната, в которую она вошла, переехав к дедушке перед самым первым классом. Вадик, бывший возлюбленный, начисто лишённый вкуса к классике, на деньги Инги, словно бездушный скульптор, вылепил из неё кричащий, безжизненный глянец. Он поменял дизайн комнаты, заменив классический интерьер на современный. Плазменная панель на стене, колонка «Алиса», журнальный столик у дивана и элегантное кресло у окна – ничего не напоминало о её прежней жизни. Вадик прошёлся по прежней комнате да и жизни последних четырёх лет как катком.
И винить оставалось только себя – зачем позволила? В своей же собственной квартире. Ремонт ещё дышал новизной – не прошло и года. И теперь, когда Вадик навсегда ушёл, Инга намеревалась сдать эту стильную, «как у всех», комнату арендатору. Павел скользнул взглядом по комнате, словно оценивающий хищник, запечатлел несколько снимков и, казалось, мгновенно отправил их кому-то. «Договор сейчас оформим. И, знаете, Инга Маратовна, у вас просто золотая жила: центр города, комната – глаз не отвести. Вы куш сорвёте, да и я в накладе не останусь.» «В накладе…» Это слово царапнуло слух, словно наждак по стеклу, отвратительным диссонансом вторглось в уют комнаты. Но нужда безжалостно диктовала свои условия, и Инга была готова приглушить брезгливость ради призрачной надежды на финансовое спасение.
После ухода риелтора Инга почувствовала внезапную опустошённость. Квартира словно осиротела без дедушкиного присутствия. Она снова уселась в плетёное кресло и закрыла глаза. В памяти всплыли последние слова, сказанные дедом перед смертью: «Не бойся перемен, Инга. Они – это возможность. Даже в самые тёмные времена ищи свет. Он всегда где-то рядом». Инга открыла глаза и решительно поднялась. Дедушка был прав. Она должна двигаться вперёд, не оглядываясь назад. Она художник, и её холст – это её жизнь.
К вечеру раздался звонок от Павла, и в голосе его звучала ликующая нота: «Нашёл! Идеальный арендатор! Молодой, амбициозный, ищет именно такое уютное гнёздышко в центре для своего проживания». Инга облегчённо выдохнула, словно с плеч свалился непосильный груз. Казалось, тучи рассеиваются, и жизнь снова набирает обороты. Она распахнула окно, впуская морозный воздух, пропитанный не только колким дыханием февраля, но и едва уловимым предвестием весны.
И тут взгляд её зацепился за старую кисточку, одиноко приютившуюся на подоконнике. Воспоминания хлынули потоком. У них с дедом была своя маленькая игра. Он нарочно прятал кисточку, чтобы юная Инга поняла простую истину: без хорошего инструмента художник – ничто. «Да, за окном – пленительный вид, готовый сорваться на холст, но без кисти и красок, милая, ты бессильна». «А если я буду писать руками, деда?» – спрашивала она. «Возможна и такая техника, родная, – отвечал он. – Но кистью твои зайцы, медведи и куклы обретут истинную жизнь, станут объемнее, реальнее. Ко всему подходи с душой: к сюжету, к своему воображению, к этим дорогим кисточкам и ярким краскам». И всегда, когда Инга пыталась сэкономить на кистях, он прятал её «напоминалку» именно в оконном проёме. Как же сильно ей его не хватало! Он оставил ей не только квартиру, но и некую сумму, достаточную для жизни.
Сбережения, которые профессор завещал внучке, предназначались для исключительного случая. Инга верила, что непременно найдёт работу и сможет сама себя обеспечивать. О существовании этой суммы не знал никто, кроме деда и с некоторых пор – её. Он оставил часть средств своей единственной дочери, Карине Вениаминовне, матери Инги, и двум другим внучкам, близняшкам Мане и Гале, но эту сумму передал лично Инге, в старом кожаном кейсе. «Никому ни слова, заклинаю», – прошептал он, вручая сокровище. «Это тебе от меня, моя родная». И она свято исполнила волю деда: жила скромно, на свою небольшую зарплату, храня тайну и бережно лелея надежду, что этот запас никогда не понадобится или, наоборот, понадобится для особого случая.