Наталья Червяковская – Словесные хляби: в них тонут бабочки равнодушия. Современная проза и поэзия (страница 1)
Словесные хляби: в них тонут бабочки равнодушия
Современная проза и поэзия
Наталья Червяковская
© Наталья Червяковская, 2026
ISBN 978-5-0069-3916-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Словесные хляби: в них тонут бабочки равнодушия
В омутах безразличия трепещут надломленные крылья,
Унося последнюю надежду в бездонную пропасть вечного забвения.
И вот она стоит на распутье, молодая девушка, но уже с ощущением прожитых лет. В памяти всплывают обрывки фраз, брошенных мимоходом, колкие взгляды, презрительные усмешки. «Бездарность,» – шепчут тени прошлого. «Неудачница,» – эхом отдается в пустой квартире. Она, словно гадкий утёнок, выросший в стае безупречных лебедей, чувствует себя чужой и одинокой. Их красота – лишь маска, скрывающая холод и безразличие. Сердце сжимается от обиды и разочарования.
Но где-то в глубине души, в затихшем уголке, зарождается искорка надежды. Она устала быть мотыльком, летящим на лживый свет чужих обещаний и фальшивых улыбок. Хватит плыть по течению словесных хлябей, тонуть в омутах безразличия. Пришло время взять свою жизнь в собственные руки.
Пусть карьера не сложилась так, как мечталось, пусть личная жизнь оказалась горьким разочарованием. Это не конец, это лишь начало нового пути. Пути, где она сама выбирает направление, сама определяет свою ценность. Она больше не позволит чужим оценкам диктовать ей, кто она есть. Карьера ли, личная жизнь… Она юна, и вся жизнь – как бескрайний горизонт, полный обещаний. Это – лишь мимолетный этап, едва заметная ступень на пути к вершинам.
Она начинает с малого: прощает себе ошибки, благодарит за уроки, отпускает прошлое. Каждый день делает шаг вперёд, маленький, но уверенный. Записывается на курсы, читает книги, общается с интересными людьми. Она начинает видеть красоту в простых вещах: в утреннем солнце, в пении птиц, в улыбке прохожего.
Вместо крыльев мотылька у неё теперь сильные крылья птицы, способной подняться над мраком и взмыть ввысь. Она больше не «гадкий утёнок,» она – лебедь, но не из надменной стаи, а свободный и сильный, нашедший свою собственную красоту в глубине души. Её полёт только начинается.
Февраль-чернокнижник в високосном обличье сковал город ледяным проклятием. Инга не шла, а скорее плелась, волоча за собой сумрачную тень минувшего дня. Сегодня она оторвала последний лепесток от ромашки ненавистной работы, и на языке остался привкус горькой настойки прощания. Она отработала последний день – её уволили. Художник, с собственным, непокорным взглядом на мир. И она не испытывала ни капли сожаления о случившемся.
Инга, детская художница, работала в рекламной компании, где её кисть дарила жизнь компьютерным пикселям: бездушным роликам, баннерам, рекламным щитам, превращая цифровой мрак в искрящееся волшебство. Но заказы мельчали, грубели, превращались в уродливые карикатуры. Требовали лишь примитивные заливки да холодную расчётливость искусственного интеллекта, штампованные шаблоны, клонированные идеи, словно сошедшие с конвейера. А Инга мечтала творить сказку, дарить волшебство каждому мазку кисти. Две недели назад, не выдержав гнёта бездушия, она выплеснула всё, что накопилось в сердце. И теперь брела по стылому городу навстречу неизведанному, ощущая под ногами хруст разбитых надежд. Её мнение диссонировало с концепцией фирмы, словно фальшивая нота в стройной симфонии, и это стоило ей места. В трудовой книжке же появилась уклончивая запись: «Уволена по собственному желанию».
С родителями так и не удалось построить тот тёплый, домашний очаг, о котором мечталось. Любила их, конечно, но в глубине души всегда ощущала себя чужой в родных стенах. Две сестры-близняшки, Маня и Галя, – словно два солнца, озаряли всё вокруг, обожаемые, предмет гордости семьи. А она, младшая Инга, – гадкий утёнок, угловатая и нескладная, будто тень на их фоне. Да и мать родила её почти в сорок, словно запоздалый плод, случайно сорвавшийся с ветки. «Ошибка природы, расплата за увядающую красоту» – эти слова обжигали хлеще плевков раскалённой лавы, оставляя незаживающие шрамы на сердце.
За занавесом приторных недомолвок зловеще маячила суровая действительность: не долгожданное чудо новой жизни, а поздняя, как приговор, беременность. Эта тень преследовала Ингу с тех пор, как она осознала себя нежеланной обузой для родителей. Словно провинившегося щенка, её тыкали мордой в этот горький факт. «Я-то думала, климакс, хоть отдохну… а тут ты. Да и не больно-то хотелось,» – эти слова, словно ядовитые дротики, летели в Ингу всю её жизнь из уст матери. Мать полагала, что находится в периоде менопаузы, но судьба распорядилась иначе. Появление Инги на свет не было предусмотрено жизненными целями её матери. Врачи-гинекологи советовали родить ребёнка, аргументируя это необходимостью поддержания молодости будущей матери и стабилизации её гормонального баланса. Такова была суровая правда: обмен на женскую молодость вместо материнской любви. К сожалению, подобные истории не редкость. Мать твердила: «Инга, ты – запоздалый плод, случайно сорвавшийся с ветки. Ошибка природы, расплата за увядающую красоту». «При чём тут я?» – всегда думала дочь. Сделала бы аборт или, может, не получила удовольствия? Но дед, отец её матери, дедушка Вениамин, всегда говорил: «Люблю тебя больше жизни, мой маленький прекрасный птенчик. Не слушай мать». И Инга, как только пошла в школу, переехала жить к дедушке. Это были лучшие годы её жизни. Этот человек любил её больше всего на свете. В тот самый год, когда Инге исполнилось восемнадцать, тихий стук судьбы возвестил об утрате – дедушки не стало.
В девятнадцать лет в её жизнь вихрем ворвался Вадик, и первая любовь, опьянив страстью, обернулась изощрённой пыткой, вытягивавшей из неё силы долгих четыре года. Он требовал беспрекословного подчинения, не даря ничего взамен, словно вампир, до капли выпивая её душу. Он превратился в тяжкий груз на её шее, паразитируя на её чувствах. Не обременяя себя трудом, он извергал потоки притязаний, отравляя каждый её вздох.
В течение четырёх лет романа с Вадиком она работала иллюстратором в детской компании, но её уволили оттуда, как ненужную игрушку. Через две недели Вадик исчез в темноте, забрав с собой всё, что было заработано её тяжким трудом, не оставив даже записки.
Единственным лучом тепла в этом ледяном царстве оставался дед, его любовь – безусловная, всепоглощающая. Пусть и минуло пять лет с его ухода, он по-прежнему жил в сердце Инги, и каждое воспоминание о нём согревало душу и сердце, словно пламя свечи в зимнюю стужу. Он оставил ей в наследство трёхкомнатную квартиру, что взорвалось цунами негодования в стане родственников. Именно эта квартира, словно камень преткновения, окончательно разорвала тонкие нити, связывавшие её с семьёй. Зато теперь у неё был свой дом, неприступная крепость, гавань, куда можно вернуться, не страшась ипотечного рабства. «Найду новую работу, комнату сдам, всё-таки центр города», – решила Инга, сжимая кулаки и ощущая в груди робкий уголёк надежды. «А утром первым делом прошерстю интернет, разберусь со всеми формальностями и сделаю».