Наталья Червяковская – Причём здесь ты? Стриптиз души танцую редко. Современная проза и поэзия (страница 2)

А где же жизнь, полна любви и света? Где нет ни боли, ни обид, ни бреда? Объятья нежные, столь преданные руки Вдруг стали чужды, словно от разлуки. Мы все друг друга недостойны, верно, И гаснет свет наш, медленно и скверно. Но пепел прошлых чувств ещё пылает, В нём тлеет уголёк воспоминаний. И может быть, найдётся хватит сил, Развеять грусть и тень страданий. Быть может, сквозь туман обид и лжи, Увидим свет, что раньше был нам дан. И в глубине потрёпанной души, Найдётся место для любви, где дивный сад. Быть может, оступились мы в пути, Блуждая в лабиринте тёмных троп. Но искра веры может расцвести, И луч надежды вновь коснётся роб. Не всё потеряно, пока живёт мечта, Пока пылает пламя в глубине. Вновь сердце обретёт ориентир, как та звезда, Что в утренней тиши проложит путь. Растопим лёд безмолвия угрюмый, Сорвём печать с обид, как с старых книг. В объятьях искреннего, жаркого прощенья, Воскреснет вновь надежда на двоих. Пусть мы не ангелы, в грехах порой погрязли, Но искра веры теплится в груди. И пусть погаснут свечи старой славы, В былом развеяв сумрачные дни. А если нет, и всё окажется напрасно, Что ж, примем неизбежность, как судьбу. Я отпускаю то, что было так прекрасно, Оставив лишь в душе печальную мольбу.

Ты младше меня на полжизни моей

Выражение «месть – это блюдо, которое подают холодным» – лишь бледная тень истины. Месть – удел тех, чей мир сжат тисками личной обиды. Она – мимолётный пожар, пожирающий всё вокруг, оставляя после себя лишь прах горечи и едкий смрад разочарования. Истинная же сила, подлинное торжество, рождается не в акте тлетворного возмездия, а в способности воспарить над ним, преобразить боль в горнило, закаляющее сталь духа. Достичь вершин, с которых обидчик предстанет песчинкой, затерянной в дымке былого.

Месть – убежище немощных, тех, кто не способен созидать, кто тешит самолюбие лишь через разрушение чужого. Это тропа, ведущая в бесплодную пустыню, в заколдованный круг ненависти и тщетности. Мудрец же узрит в предательстве не повод для злобы, а трамплин для дерзновенного взлёта, импульс к самосовершенствованию, к постижению сокровенных глубин знания и мудрости. Он выковывает свой дух, словно булатный клинок, делая его неуязвимым для жалких уколов зависти и злобы.

Истинное возмездие – не в унижении врага, а в триумфе над собой. В успехе, о котором не смели и помышлять, в процветании, ослепляющем недругов ярче солнца. Это демонстрация не силы кулака, а мощи духа, остроты интеллекта, непоколебимости воли. Не навязчивое стремление сломить, а великодушное желание вдохновить своим восхождением, явить миру величие созидания.

Что же затаилось в глубинах души этой проницательной женщины, что заставило её прийти к столь бескомпромиссному вердикту в отношении человеческой мести?

Её эрудиция не ограничивалась формальным образованием и опытом, но подпитывалась неутолимой жаждой познания, выходящей далеко за рамки профессиональных интересов. Днём она погружалась в хитросплетения финансового учёта, ночью же отдавалась магии – или, скорее, магия овладевала ею. Эксперт по санскриту, она не просто говорила на этом древнем языке, но с изяществом и убеждённостью выводила его сложные символы, казалось, даже мыслила на нём.

Её письмо было застывшей гармонией мироздания, каллиграфической поэмой. Каждое движение пера, одновременно лёгкое и уверенное, подобно вздоху ветра, рождало на пергаменте изысканные узоры деванагари. В символах чувствовалось эхо древних манускриптов, а безупречно ровные строки словно дышали мудростью и покоем. Она не писала – она творила заклинание, облекала мысль в зримую форму, где каждый штрих, как нота в сложной симфонии, имел свое место и предназначение. Чернила, настоянные на травах и при лунном свете, будто сами собой текли под её рукой, подчиняясь её воле, а символы, словно живые, воспаряли ввысь, к небесам, в поисках Истины.

Именно это странное сочетание рациональности и мистицизма, педантичной бухгалтерской точности и завораживающей глубины санскрита, делало её мнение о мести столь весомым и обескураживающим. Казалось, в бездонном омуте её души, там, где переплетались жёсткие нити логики и шелковистые пряди древней мудрости, таилось нечто, позволяющее ей прозревать сквозь туман страстей и бушующих эмоций. Она словно препарировала саму суть мести, разложила её на мельчайшие составляющие, обнажив лишь зыбкую иллюзию удовлетворения, мимолётную вспышку, после которой неизбежно наступает всепоглощающая тьма.

Возможно, причина крылась в санскрите, в его многовековой мудрости, в осознании извечной цикличности бытия, в глубоком понимании кармы. Возможно, ночные бдения под лунным светом, медитации в тишине, сборы трав на рассвете открыли ей потайные врата в иные измерения, где месть представала не долгожданным удовлетворением, а тяжёлой цепью, сковывающей душу, обрекающей её на вечный круговорот страданий. Быть может, именно познание древних текстов, кропотливое погружение в культуру, где понятия долга и ответственности сплетены воедино, помогли ей отделить истинное возмездие от жалкой попытки утолить собственную боль чужой кровью.

Или же всё гораздо прозаичнее и объяснимо? Возможно, она видела слишком много. Слишком много лжи, предательства, корысти и ледяного эгоизма, ежедневно проходящих сквозь призму её расчётов и отчётностей. Может быть, погружение в мир цифр и балансов, в мир, где всё должно быть учтено и выверено до последнего знака, наделило её иммунитетом к тем простым и удобным объяснениям, которыми люди лицемерно оправдывают свои тёмные поступки. Возможно, в каждой цифре, в каждой строке отчёта она видела неприглядное отражение человеческих страстей, их трагичные последствия и ту высокую цену, которую неизбежно приходится платить за каждый акт мести.

Как бы то ни было, её вердикт, вынесенный мести, звучал словно древнее проклятие, высеченное на камне: «Месть – это всегда поражение». Не триумф торжествующей справедливости, не исцеление кровоточащих ран, а лишь горькое поражение. Поражение и для мстящего, и для того, на кого направлен ядовитый укол мести. Поражение для всего человечества, обречённого на бесконечный танец насилия и всепоглощающей ненависти. И чтобы постичь всю пугающую глубину её слов, необходимо было заглянуть в её глаза, в которых смешались строгий бухгалтерский учёт, вековая мудрость санскрита и тихий, вселенский ужас от увиденного в тёмных глубинах человеческой души.

Начать историю непросто: за какой момент ухватиться, с чего начать повествование? Каждая секунда моей жизни – бесценный кадр. Позвольте представиться, меня зовут Натали. Редкое нынче имя. Да, Натали – моё имя, но у меня есть ещё четыре имени, сакральных, не для всех.

Стояла колдовская пора поздней осени. Утомлённая, я возвращалась домой после ещё одного трудового дня, к которым за минувшие двенадцать лет научилась относиться с философским спокойствием. Каждый из них – словно партия в шахматы, где удача – капризная дама. Случаются дни, похожие на затяжную игру в покер, требующие не только острого ума, но и тончайшего чутья, почти мистического предвидения. Нужно уловить момент, сделать выверенный ход, а иногда и изящно блефовать. Впрочем, разве вся наша жизнь – не бесконечная игра в блеф?

Я возвращалась в свою городскую обитель, на девятый этаж ничем не примечательного дома. Для меня мишура внешнего мира не имела значения, всё это лишь эфемерная оболочка. Люди жаждут престижа – жить в элитных районах, ездить на роскошных автомобилях, но как редко встретишь стремление к престижности ума. Я понимала, что всё это – лишь мимолётное отражение бренного мира. Главное – комфорт и душевное тепло. Сюда всегда тянет вернуться, здесь моё укромное убежище.

Припарковала машину на стоянке прямо перед окнами. Мне досталось место под номером шестьсот шестьдесят шесть. Замечательно! Все отказались, а я взяла. Мою машину прекрасно видно из окон квартиры, она стоит рядом с подъездом. Примечательно, что все во дворе относились ко мне с уважением, а может, и с опаской. Поговаривали об этой дамочке на дорогом внедорожнике цвета мокрого асфальта, всегда в чёрном, ухоженной и холодной. Нельзя было понять, рада она встречному дяде Васе или тёте Марине, или ей совсем не до них. Она просто направлялась домой.

Для всех, кто видел её в этой причудливой игре под названием жизнь, она была облачена в траурный чёрный. Но в сокровенном уголке собственной души она отдавала предпочтение фисташковой зелени, не кричащей, а приглушённой, словно растворённой в горьком кофе с молоком – восхитительное сочетание, которого Натали не позволяла себе в реальности. Шоколад она не любила. Только кофе – обжигающе горький, с едва уловимой щепоткой сахара и несколькими капельками Baileys, чтобы смягчить его непримиримость. Сигареты претили – чужое послевкусие.

Она боготворила свою добротную, длинную трубку из благородного бриара, видя в ней не просто предмет, а врата в сокровенный мир. Её коллекция, казалось, вобрала в себя голоса столетий, шёпот забытых цивилизаций и эхо древних ритуалов. Длинные и короткие, изогнутые причудливой вязью и строгие в своей классической безупречности, украшенные серебром, слоновой костью, инкрустированные мерцающими самоцветами, – каждая трубка дышала собственной историей, манила в неведомые дали. Мундштуки, словно драгоценные скипетры, отполированные до зеркального блеска, таили тепло её губ и отпечаток неукротимой воли.