Наталья Червяковская – Причём здесь ты? Стриптиз души танцую редко. Современная проза и поэзия (страница 4)

Позволь мне прошептать, как тысячи поют, Всё в сердце от любви к тебе, богине дней.» Она безмолвна, взор отводит в тень, Лишь пальцы робко трогают край шали. В глазах – веков забытая ступень, И тайн хранилище, чью глубь не жаль. Но в тишине, под властью лунных чар, Вдруг шёпот хрупкий ночь перечеркнёт: «Ты зряч увидеть то, что скрыто в дар, И сердце, как кристалл, в тебе поёт.» И в этот миг спадает пелена, Мир новый расцветает в ярких красках. Любовь, что долго пряталась одна, Соединяет два сердца в нежных ласках. Берёт его ладонь в свою – как лёд, Она изящна, властна и тонка. В ней мудрость зрела, где река течёт, Где время тянется, безумно глубока. Сидят вдвоём под звёздным полотном, И шёпот льётся, словно тихий омут. Он больше не чужой, не просто гость потом, А часть души её, её корней, безумства. Санскритским эхом мантры вдаль летят, Уносят грусть и горести с собой. Осенний вечер в пламени горит, Сжигая прошлое, рождая ночь судьбой.

Едва стрелка часов миновала полдесятого, как она погрузилась в свой вечерний ритуал. Ужин? Нет, душа молчала, не просила. Лишь кофе с Baileys, в тонкой фарфоровой чашке, да длинная трубка, подобная шаманскому мундштуку, приоткрывали врата в царство умиротворяющей тишины. Она умела растворяться в этом безмолвии, усмиряя безудержный поток мыслей, словно дрессировщик – дикого зверя.

Тишину разорвал дверной звонок, словно ледяное лезвие, вспоровшее густую, бархатную ткань ночи. Она даже не вздрогнула, не задалась вопросом – нутром ощущала неминуемое приближение того, кто стоял по ту сторону порога. Стас.

Молодой мужчина, едва перешагнувший порог тридцатилетия. Амбициозный ум отточен, как клинок, успех ослепителен, словно зарница в ночи, а в глазах пляшут озорные искорки неподдельного энтузиазма. Подтянутый, среднего роста, он источает уверенность дикого зверя, приготовившегося к прыжку, первобытную силу, от которой сбивается дыхание. И дело не только в юности – в нём клокочет тестостерон, заставляющий женщин оборачиваться, словно очарованных сирен, готовых безропотно следовать за своим капитаном хоть на край света. Голос Стаса – бархатный баритон, которым он владел с виртуозностью кукловода, меняя тембр, завораживая интонациями, сплетая из них сети. Он жил им, этим голосом, дышал им, как воздухом. Глаза… в бездонном омуте этих глаз тонули целые галактики женских надежд, разбиваясь о скалы несбывшихся мечтаний. Гений, творящий сложные программные миры для бухгалтерского учёта и не только. Романтик, увлечённый звёздами, мечтающий о мощном телескопе, чтобы часами исследовать мерцание далёких миров, разгадывать их тайны. Но в лихорадке мобильной эпохи на это оставалось преступно мало времени, и он любовался бриллиантовой россыпью звёзд из окна своей квартиры на девятом этаже, как узник, зачарованный видом вожделенной свободы.

Натали – женщина сорока семи лет, и назвать её просто красивой было бы неточно. В ней ощущалось нечто большее – пленительная загадка, флёр тайны, постичь которую дано не каждому. Копна волос цвета горького шоколада волной ниспадала на её плечи. Без чёлки они особенно шли ей, подчеркивая глубину зелёных глаз. Нос – маленький, прямой, точёный. Фарфоровая белизна кожи хранила неразгаданную тайну, будто одолжённую у магии или ниспосланную природой в дар. Невысокая ростом, она обладала магнетической притягательностью, ускользающей красотой, словно бросала вызов собственному отражению, испытывая его критическим взглядом. Ухаживала за собой, как и любая женщина, приближающаяся к полувековому рубежу. Но фарфоровая кожа будто не знала власти времени. Конечно, возраст оставлял едва заметные следы, однако она не скрывала его, несла свои годы с гордостью, словно заслуженную награду.

А ведь каких-то дюжина лет назад она ослепляла, словно готическая дива, сотканная из теней и полуночи. Каскад иссиня-чёрных волос волной ниспадал на плечи, а чёлка каждый раз являла собой новое чудо, словно сошедшее со страниц ретро-журнала. Губы алели багрянцем спелой вишни, обещая сладость запретного плода, а в глубине глаз мерцали озорные чертовщинки.

Её гардероб был одой ночи, гимном пленительной тайне. Платья струились вокруг фигуры, словно шёпот теней, окутывая мягким бархатом каждый изгиб. Чёрный – главный цвет её палитры, цвет элегантной загадки, цвет, в котором она чувствовала себя королевой ночи. Костюмы, скроенные по последней моде, облегали стан, словно вторая кожа, а асимметричные линии придавали образу дерзкую независимость. Никакой вычурности, лишь безупречность кроя и благородство ткани.

Чулки, тончайшие, словно паутина грёз, украшенные кружевами, словно морозными узорами, кокетливо выглядывали из-под подола, дразня воображение. Аксессуары из кожи – узкий ремень, акцентирующий точёную талию, перчатки из лайки, взлетающие до локтя, добавляли образу пикантности и привкус опасности. Она любила играть на контрастах, соединяя грубую кожу с нежным бархатом, будто отражая свой внутренний мир – мир страсти и хрупкости.

Женская обувь на её ногах была особым видом искусства: натуральная, непременно чёрного цвета и дорогая. Её гардероб, казалось, был одой вневременной элегантности, где каждая пара обуви, словно виртуозно сыгранная нота, вносила свой неповторимый вклад в симфонию стиля.

Весна: С первыми лучами тёплого солнца, когда природа пробуждается от зимней дремы, её ноги облекались в изящные кожаные лодочки. Классический силуэт, безупречная выделка, тонкий каблучок – они были воплощением женственности и лёгкости. Чёрный цвет, казалось, не утяжелял образ, а, наоборот, подчёркивал свежесть и новизну весеннего настроения. Иногда она выбирала туфли с деликатной перфорацией, позволяющей коже дышать, или же модели с небольшим вырезом, открывающим изящный изгиб стопы.

Лето: В знойные летние дни предпочтение отдавалось минимализму и комфорту. На смену лодочкам приходили сандалии из тончайшей кожи, с переплетёнием ремешков, словно паутина, обнимающих ногу. Или же это могли быть эспадрильи на джутовой платформе, удобные и стильные, идеально подходящие для долгих прогулок по городу или неспешных вечеров на террасе. Но даже среди летнего разнообразия, чёрный цвет оставался неизменным фаворитом, придавая образу строгость и утончённость.

Осень: С наступлением осени, когда листья окрашиваются в багряные и золотые оттенки, её обувь становилась более практичной и уютной. В гардеробе появлялись ботильоны на устойчивом каблуке, идеально подходящие для дождливой погоды. Или же это могли быть кожаные броги со стильной шнуровкой, добавляющие образу нотку мужественности и уверенности. Особое место занимали жокейские сапоги, высокие и элегантные, словно созданные для верховой езды по осеннему лесу. Чёрный цвет, как и прежде, доминировал, гармонично сочетаясь с осенней палитрой.

Зима: В зимние месяцы, когда землю укрывает снежное покрывало, на первый план выходили тепло и комфорт. На смену ботильонам приходили высокие зимние сапоги из толстой кожи с меховой подкладкой. Или же это могли быть утеплённые ботинки челси на толстой подошве, обеспечивающие надёжное сцепление с обледенелой дорогой. И даже в зимней обуви она находила способ подчеркнуть свой безупречный вкус: лаконичные силуэты, изысканная фурнитура, безупречное качество кожи. Чёрный цвет, как символ элегантности и практичности, оставался её верным спутником даже в самые холодные дни.

Каждая пара обуви была не просто предметом гардероба, а отражением её внутреннего мира, её настроения, её неповторимого стиля. Это был язык, который она умело использовала, чтобы говорить о себе без слов. И этот язык всегда был безупречен, элегантен и, конечно же, чёрного цвета.

Кружева, словно застывшие зимние узоры, обвивали воротники блузок из тончайшего шёлка, манжеты платьев, добавляя образу романтизма и толику декаданса. Она умела носить кружева так, что они не казались пылью веков, а подчёркивали её неповторимость и изысканный вкус. Каждая деталь одежды была продумана до мелочей, каждый элемент находился на своём месте, создавая гармоничный и незабываемый образ.

Блузки из полупрозрачного чёрного шифона, с высоким воротником-стойкой, расшитым чёрным бисером, намекали на бурю чувств, томящуюся под маской строгости. Она никогда не обнажала слишком много, но всегда давала понять, что за этой оболочкой скрывается нечто большее, нечто волнующее и непостижимое. Её образ был словно воплощение элегантного шика готики, смесь траура и соблазна, загадки и манящей таинственности.

Каждое мгновение жизни она пила жадно, до дна, опьяняясь собственной неотразимостью, терпким вкусом бытия, пьянящей людской суетой. Не жила – парила в вихре восхищённых взглядов, словно готическая бабочка в солнечном саду, сотканная из теней и лунного света. Мотылёк, вырвавшийся из объятий тьмы, летел навстречу обжигающему солнцу. «Здравствуй, радость моя», – произнёс он, когда она открыла дверь. «Привет», – сухо отозвалась женщина. «Пригласишь на чашку кофе?» – спросил он. «Вообще-то, не собиралась. Сам пришёл», – отрезала она. «Я просто выпью кофе, побуду рядом и посмотрю на тебя, моя огромная радость и… боль», – тихо произнёс Стас. Она усмехнулась, криво и горько. «Боль… Рано тебе ещё говорить про боль», – ответила Натали. «Проходи и не смей меня жалеть, слышишь? Никто и никогда не посмеет меня жалеть. Хочешь смотреть – смотри. Кофе сварю. Я же и есть кукла пустая, что с меня взять?» «Прекрати, Тусенька, милая моя», – вздохнул Стас. «Руки вымой, – бросила она через плечо, – меня знаешь, где искать… Смотрит в свой телескоп… и смотрит…» И, развернувшись, скрылась на кухне, оставляя его в коридоре. Натали исчезла в кухне, двигаясь с выверенной грацией, но в каждом движение сквозило напряжение, словно натянутая струна. Кофе она варила молча, облачённая в маску отстранённости, которую Стас уже изучил наизусть. Она словно отгораживалась от него невидимой стеной, позволяя наблюдать, но запрещая прикасаться. Аромат свежесваренного кофе заполнил просторную квартиру, смешиваясь с терпким запахом трубочного табака.