Наталья Червяковская – Моя Монголка: суровая красота тайги – колыбель нашей любви (страница 3)
В жизни Фёдора и Надежды не только рождались дети, но и приходили потери. Порой, словно разгневанные духи, на их дом обрушивались штормы невзгод. Ушла прабабушка Надежды, Александра Григорьевна, успев, однако, увидеть маленькую Златогорку – Златушку. Она прожила долгую и достойную жизнь. Фёдор и Надежда встречали испытания с мужеством и достоинством, черпая силу в вере и безграничной поддержке друг друга. После её ухода бабушка Надежды, Нина Пантелеевна, предпочла остаться с Зоей Ивановной, несмотря на приглашения внучки. Нина Пантелеевна лишь отрицательно качала головой: у неё есть Зоя, любимая невестка, первая жена её покойного сына, отца Надежды. Супруги с пониманием и уважением приняли их решение жить вместе, остро осознавая хрупкость бытия, особенно после кончины прабабушки. Жизнь – мимолётный танец в вечности, где за каждым штормом вновь проглядывает лик Солнца, разгоняя мрак. И даже под гнётом невзгод и лишений, она, словно река, неудержимо стремится вперёд, подчиняясь незыблемой воле небесных владык.
Вера их была не обрядом сухим, но живым и всеохватным убеждением, что пульсировало в каждом вздохе, отзывалось в каждом поступке. Божественное они зорко различали во всём сущем: в трепетном шёпоте листвы, в хрустальном перезвоне реки, в ликующем гимне птиц. И жизнь свою строили так, дабы быть достойными милости небес. Совесть вела их по жизни, здравый смысл служил компасом, рождённый не из книг, но из самой гущи прожитых лет и личного постижения мира, что корнями уходил в мудрость поколений.
Так текли дни, сплетаясь в недели, а недели – в годы. Немые стражи эпох, они безмолвно взирали на ликующую поступь весны, утопали в хороводах знойного лета, принимали златые подношения щедрой осени и укрывались от леденящего дыхания зимы. И в каждом времени года находили особое очарование, постигали его жизненные уроки. Они были неразрывно связаны с этим миром, словно ветви одного дерева, а мир отвечал им взаимностью. Обласканные благосклонностью Богов, они возносили им безмерную благодарность за эту связь, за эту жизнь.
Реальность диктовала свои условия. Молодость звала вперёд, а большая семья требовала заботы и куска хлеба. Фёдор, владелец компании «Таёжная песня», искусно сплетал из шёпота вековых сосен и нитей нехоженых троп уникальные туристические маршруты по дикой тайге. Подобно опытному капитану, ведущему корабль сквозь безбрежный океан неизведанности, он прокладывал дерзкие пути будущих экспедиций. Черпая вдохновение и ресурсы из сокровищницы цивилизации, он умело пользовался её дарами: от всепроникающей сети Интернет и всевидящего ока спутниковой связи до надёжного автотранспорта и маневренных лодок. А для покорения самых диких уголков тайги Федор арендовал вертолёт с командой асов, ведь не каждому под силу выдержать суровые объятия тайги. «Таёжная песня» была не просто кормилицей, она поистине вдохновляла, даруя ощущение свободы и причастности к чему-то большему, чем повседневная рутина.
Надежда Александровна, словно верная Берегиня, трепетно хранила тепло домашнего очага и лелеяла детей. Воспитание же, подобно бремени, всецело лежало на плечах отца – таков был незыблемый закон их семьи. Он слыл строгим, но голос повышал редко; дети понимали его практически с полувзгляда. Впрочем, в те редкие мгновения, когда воспитательные беседы отступали, он с нескрываемым удовольствием баловал своих чад, а особенно – чудесную Златогорку, свою любимую дочь. Она вила из него верёвки, словно игривый северный оленёнок, очаровывая одним лишь своим присутствием.
Когда на свет появились сыновья-близнецы, своей аристократической утончённостью, столь чуждой суровой тайге, они поразительно напоминали тётку Аксинью. Аксинья же, в свою очередь, словно зеркало, отражала черты их покойной с Фёдором матери. Осиротев в раннем возрасте, Фёдор, поздний ребёнок, обрел приют и заботу в семье своей старшей сводной сестры Аксиньи и её супруга Ильи.
Это поразительное сходство сыновей со старшей сестрой не то чтобы тяготило Фёдора Викторовича, скорее изумляло, словно сама Хозяйка Тайги причудливо пошутила над ним. Ведь нельзя было забывать, что тётка Аксинья прошла с ними, со всеми, сквозь дебри экспедиции к бабушкам Нади несколько лет назад. Его сводная старшая сестра души в нём не чаяла, но была любопытной сорокой, всегда жаждущей проникнуть в тайны их семьи, особенно в тот сокровенный уголок, где двое – он и Надежда – сплетались в одно целое. В лицах мальчиков, как в старинном зеркале, причудливо отражались черты матери Фёдора, а значит, и бабушкины черты, эхом прошлого отзывавшиеся в облике его сыновей. Несказанно забавляла Надежду Александровну эта причудливая игра судьбы. Ей, как матери, конечно же, хотелось видеть в сыновьях отблеск их с Фёдором черт, но Хозяйка Тайги распорядилась иначе. Фёдор же, время от времени, ворчал недовольно, пряча усмешку в густой бороде. Ох, этот Фёдор Викторович… «Люба мой», – шептала Надежда, то про себя, то в утреннем приветствии, утопая в бездонном море любви к нему. Он был её сокровенной тайной, самым пылким, нежным и единственным возлюбленным, отцом их троих детей, бесценных сокровищ, которым она не желала делиться ни с одной живой душой. Надежда обрела то, о чём так долго грезила – настоящую, полнокровную семью, где есть и отец, и мать, и дети – дочь и два сына, а ещё бабушка, тетушки, дядюшки, братья и племянники. Лишь тот, кто вырос в холодных, казённых стенах детского дома, способен до конца постичь, каким неземным счастьем это является. Она более не была одинока – её дом превратился в полную, звенящую чашу. И Надежда посвятила себя без остатка тому, чтобы собственные дети познали, что такое настоящее, беззаботное, солнечное детство.
Прежде чем погрузить в объятия сна своих троих драгоценных чад, мать тихонько начинала колыбельную. Златогорка, старшая из детей, будто солнышко, в волосах цвета каштанового мёда, и двое сыновей-близнецов, Ведагор и Александр, носящие гордые имена, внимали голосу матери. Мелодия, словно сотканная из лунного света и лёгкой грусти, когда-то звучала из уст их ушедшего деда Александра, и теперь эхом отзывалась в их сердцах.
«Плавали уточка с лебёдушкой по речке,
Две одинёшеньки в тумане дней.
Искали верного плеча, сердечка,
Средь тихих заводи и звонких ручейков…»
«Уточка и Лебёдушка…» – для Фёдора Викторовича это не просто слова, а сама жизнь: его любимая супруга, белая лебедь Надежда Александровна, и уточка-доченька Златогорка. Фёдор Викторович был князем на корабле их семейной жизни, и в их доме ещё росли двое сыновей-близнецов, Ведагор и Александр. И всегда, до самой глубины души, желал он, чтобы Боги да хозяйка Тайги одарили их ещё детишками. В тайге – свой уклад, свой неспешный ритм. Прежде люди жили до ста сорока лет, и казалось Фёдору, что у него есть время, чтобы поднять детей на ноги, всему научить. И он был безмерно счастлив оттого, что знал точно, кто в этой колыбельной кому приходится. Это было самое сокровенное, самое важное в его жизни.
Колыбельная, что мигом уносила детей в объятия сна, порой зимней ночью чудилась Фёдору и Надежде не просто отголоском, а самим дыханием Хозяйки Тайги. Летом же, когда лунный свет серебрил листву, её нежные переливы сплетались с трепетным шёпотом листьев, словно ветер, затаив дыхание, подпевал ей, а речка-матушка, извиваясь серебряной нитью у самого дома, вторила мелодичным журчанием. И даже огонь в печи, отзываясь пляшущими тенями на бревенчатых стенах и разливая тепло по всему дому, казалось, сливался со всеми стихиями в единой завораживающей колыбельной, бережно убаюкивая их чад.