Наталья Червяковская – Моя Монголка: суровая красота тайги – колыбель нашей любви (страница 2)

Их голоса, вторя утреннему птичьему разноголосью, возносились к небесам, сплетаясь в незримую нить со Светлой Правью. И в миг, когда Заря-заряница тихонько прощалась с отправляющимся в дальний путь Солнцем, заветное желание семьи, подобно драгоценному семени, бережно легло в благодатную почву родной земли, обещая прорасти щедрым благом и небывалым процветанием – как в её плодородном лоне, так и в их сплочённой семье.

Присев на корточки у их кровати, у семейного ложа, он нежно, трепетно, боясь спугнуть последние грёзы, коснулся пряди её волос и прошептал: «Доброе утро, Надежда Александровна… Родная моя… Моя Монголка…» Его любимая супружница, не открывая глаз, словно купаясь в ускользающих остатках сновидений, прошептала в ответ: «Доброе утро, Фёдор Викторович… Сокол мой ясный… Люба мой…»

«Сокол мой ясный» – так обращались, подчеркивая не только силу мужа, но и веру в него, в его непоколебимость. «Люба мой» – так исповедовали любовь и страсть, что клубились между ними, словно жаркое пламя. Если прежде имя отчество мужа звучало с её уст как укор, отражая недовольство или непонимание, то с того самого дня, как они стали единым целым, как их души сплелись в нерасторжимый узел, это стало знаком глубочайшего уважения. Исчезли навсегда и легкомысленные «Надька», и шутливые «Тыковка», и колкие «Злючка-Колючка», как испарился из её лексикона язвительный «Змей Горыныч». Новый статус славянской семьи возник словно из ниоткуда, безмолвно и естественно, преобразив всё вокруг. Воздух наполнился уважением, а сердца – безбрежной, всепоглощающей любовью. Лишь его нежное «Моя Монголка» по-прежнему ласкало слух, словно отголосок трудного детства и юности, дерзкого нрава и завораживающего блеска её глаз. Она же, в свою очередь, всегда обращалась к нему «Фёдор», но не позволяла себе уменьшительно-ласкательных форм – не пристало главе рода, хранителю семейного очага. Он был её Сокол Ясный, её Фёдор Викторович, и лишь в минуты сокровенной близости и при их неизменном утреннем приветствии она могла позволить себе выдохнуть горячее «Люба мой». Всё было так, как и должно быть в настоящей семье. Для родных, соседей, друзей и знакомых они были чета Ванцевых: Федор Викторович и Надежда Александровна Ванцевы.

В их семейном укладе зародился ещё один, трепетно оберегаемый ритуал – ежедневный, словно молва, возносимая сразу после первых лучей солнца.

В любую пору, будь то знойное лето или морозная зима, они выходили навстречу дню. И тогда, едва уловимым шёпотом, подобно отголоску древних традиций, рождались слова. Обращаясь к восходящему светилу, они славили Богов, призывая их благословение на все четыре стороны света:

«О Боги, ниспошлите благословение дому нашему,

Даруйте мир и согласие живущим в нём.

Пусть каждое утро льёт свет благодатный,

А вечер тихой дланью отгоняет мрак и злобу.

Охраните, Боги, священный огонь домашнего очага..»

Семья – муж, жена, дети и сама Хозяйка Тайги, Мать-Земля, в чьей безбрежной любви и неисчерпаемой силе они находили исток жизни. В этом утреннем ритуале они сплетались воедино, словно нити судьбы, образуя неразрывное целое.

Окончив священный утренний обряд, приступали к делам. Фёдор Викторович, словно тень, скользил к реке – их дом стоял на самом берегу таёжной реки. Умывался студёной водой, обдумывая планы на день. Он никогда не строил планов на грядущий день ночью. Ночь была создана для неги и любви, для сладкой истомы отдохновения.

В то время как Надежда Александровна колдовала над очагом, готовя завтрак. Она была отменная хозяйка, блюда из её рук выходили невероятными по вкусу – будто сама тайга делилась с ней своими секретами. Фёдор Викторович, хоть и слыл искусным кулинаром, стряпню супруги ценил превыше всего, однако в глубине души хранил один негласный закон: есть блюда, подвластные лишь мужской руке – мясо, заготовка иван-чая и особых трав, пропитанных мужественной силой земли. Здесь ему не было равных. Как удавалось ему изготовить и заваривать этот чай, оставалось загадкой для его любимой супружницы. Ему нравилось это слово – «супружница». Она была его рекой таёжной, своенравной, но мудрой – умела вовремя менять течение. Чувствовала его суровый нрав, изменчивое настроение, его слово, его волю. В этом доме всё было подчинено его мужской воле – во всяком случае, ему так казалось. Хотя Надежда Александровна знала все тонкие струны его души и каким-то непостижимым образом, лишь взглянув своими монгольскими глазами, он понимал, что нужно сделать и когда прислушаться – ведь всё в этом доме делалось для их общего блага. Вместе они были семь лет, в браке – семь счастливых лет. У них подрастала старшая дочь, Златогорка – что означало «богатая на золото». «Золотце» так ласково называл её отец, ей было шесть лет. Фёдор Викторович души в ней не чаял. Дочь внешне была похожа на отца: статная, с красивыми чертами лица, прямой нос, пухлые губы. Но глаза… глаза были матери, его любимой супружницы Надежды Александровны, только цвета изумрудного. Они часто говорили с женой об этом и понимали, что всё дело в самой Хозяйке Тайги, их матери. Цвет глаз их старшей дочери – от неё. И они были несказанно рады этому дару. Волосы у девочки были тёмно-русые. Мать искусно плела ей одну косу, украшая её лентами и заколками в виде ягод, зверушек или скромных лесных цветов. Одна коса и две косы – извечные символы Руси, знаки, говорящие о статусе женщины. Одна коса была у незамужних девушек. Такую причёску носили либо маленькие девочки на Руси, либо девицы на выданье. После обряда имянаречения в четырнадцать лет у староверов два года девочек обучали домашним премудростям, и в шестнадцать лет эта причёска символизировала готовность к замужеству. Фёдор Викторович даже думать об этом не смел – ох, не просто придётся его будущему зятю! Его золотце, его дочь Златогорка – его и только его. Длинные, густые и ухоженные волосы говорили о здоровье девочки. Две косы заплетали замужние женщины. Обычно их сворачивали в узел и прятали под головной убор. Это мог быть повойник, кичка, сорока. Две косы плели из практических соображений: симметричная причёска лучше удерживала на месте головной убор. Также считалось, что одна коса символизировала, что женщина вверяет себя Богу, а вторая – мужу.

В народе поговаривали: если замужняя женщина станет носить одну косу, быть ей вдовой. Издревле космы женские несли в себе связь с миром горним, подобно бороде мужской, символизирующей богатство и продолжение рода.

Фёдор Викторович, обладатель холёной, тщательно ухоженной бороды, общался с Надеждой Александровной на языке едва уловимых знаков. Лёгкое поглаживание, мимолетное касание – в каждом движении таился особый смысл, понятный лишь ей, его супружнице, без единого слова.

Она безошибочно предчувствовала приближение его гнева – редкие, но ощутимые вспышки, словно багровые угольки, тлеющие под пеплом показного равнодушия. Сейчас он яростно теребил бороду, будто силясь вырвать с корнем терзавший его вопрос. Даже суровая тайга, казалось, не властна усмирить его нрав: в глубине души клокотала древняя ярость, словно осколки пламени, вырвавшиеся из пасти поверженного Змея Горыныча.

Стоило ему бросить на неё томный, словно пропитанный тёмным мёдом, взгляд и небрежно провести рукой по бороде, в этом танце пальцев читалось невысказанное обещание – врата в лабиринт его сокровенных желаний распахнуты, – Надежда Александровна знала: эта ночь будет не просто пламенным вихрем страсти, но предвестием новой, захватывающей главы в их жизнях… И вот, словно Заря, в их жизни взошла Златогорка, их первенец. А спустя три года Надежда Александровна одарила супруга, горячо любимого ею, двойным счастьем – явились на свет два богатыря, сыновья-близнецы, наречённые Александром и Ведагором. Одного из сыновей-близнецов отец нарёк Ведагором. Имя же первой дочери, Златогорки, Фёдор Викторович выбрал сам. Второму сыну-близнецу имя дала Надежда – в честь своего отца, Александром. Каждый из детей увидел свет в присутствии Фёдора Викторовича.

Он брал их на руки, поднося к самому лику Солнца, словно посвящая светилу: все они явились в мир на рассвете, когда Заря-Заряница, румяная, уступала место новому дню. Он, отец, первым заглядывал в их чистые, невинные очи, словно протаптывал тропку в мир земной – ту самую, что пролегает от носа к губам, тропку судьбы. Это было священно. А когда забирал их из роддома, – Надежда мечтала о домашних родах, но врачи, опасаясь за её хрупкую фигуру, настояли на своём – Надежда рожала в роддоме – после выписки первым делом, прежде чем занести ребенка в дом, он стелил на траву красивое покрывало, на котором были украшения и дары природы: хлеб, молоко, мёд, и бережно укладывал младенца на землю-Матушку, моля о защите и обереге. Призывал Хозяйку Тайги, незримую мать, взглянуть на своё дитя. И она, казалось, присутствовала незримо в тот миг, когда Фёдор поднимал чадо с земли. Личико ребёнка расплывалось в улыбке, и от него исходило нежное сияние… словно сама Хозяйка Тайги гладила и благословляла нового таёжного жителя. Надежда часто вспоминала эти моменты, готовя по утрам завтрак мужу и детям.

Жизнь их текла размеренно и щедро, словно полноводная река, питающая плодородные земли. В этой непритязательной простоте таилась подлинная, неброская красота. Они жили в ладу с Матерью-природой, внимая её шёпоту, свято чтили мудрые заветы предков, словно звёзды, освещающие путь, и с благоговением верили в незримую силу Богов. И каждое утро с первыми лучами солнца возносили им искреннюю молву благодарности за бесценный дар жизни, за крепкую семью и за возможность быть частью этого благословенного, умиротворяющего уголка мира.