Наталья Червяковская – Мимикрия: таких, как мы, согреет только батарея вьюги. Современная проза и поэзия (страница 3)

Они шли безлюдными дворами, где фонари встречались редко и светили тускло, отчего тени сгущались, становились густыми и бесформенными. Тайна уверенно вела его, поворачивая в арки и проходы, известные, казалось, только ей. Лев чувствовал, как она всё крепче прижимается к его руке – не столько от холода, сколько от внутреннего напряжения. Воздух пах сыростью, опавшей прошлогодней листвой и призрачным дымком из далёких труб – терпким запахом спящего города. Это был холодный мартовский вечер в историческом сердце города, где время, казалось, замерло в каменной дрёме.

Наконец они вышли к старому, массивному зданию, похожему на дореволюционный доходный дом. Фасад был скрыт вьющимся плющом, а на уровне второго этажа угадывался огромный, почти во всю стену, витраж, теперь тёмный и безмолвный. Тайна подвела его к неприметной тяжелой двери с кованой ручкой, достала из кармана ключ, и с лёгким скрипом открыла её.

Внутри пахло красками, скипидаром, старым деревом и пылью – благородным, сложным запахом творчества. Тайна щёлкнула выключателем, и мягкий свет от нескольких абажуров, свисающих с высокого потолка, разлился по пространству. Это была огромная мастерская. Под потолком тянулись рельсы для передвижных стремянок. Вдоль стен стояли мольберты: одни – с зачехлёнными холстами, другие – с незаконченными работами, где мазки краски складывались в абстрактные формы и смутные силуэты. На широких столах царил творческий хаос: тюбики с краской, банки с кистями, палитры, заляпанные всеми цветами радуги, скульптурный пластилин, стопки эскизов.

В центре, на постаменте, покоилась гипсовая фигура – начало какого-то большого замысла. Огромные окна, выходящие во внутренний двор, теперь отражали лишь уютный свет ламп и их смутные силуэты. Пол, покрытый слоем вечной творческой пыли, был испещрён случайными каплями и брызгами. Было тихо, свято тихо, как в храме, где время течёт иначе.

– Это моя тайна для тебя, Лёвушка, – тихо сказала женщина, отпуская его руку и делая несколько шагов вперёд. Она обернулась, и в её глазах, теперь освещённых мягким светом, читалась смесь гордости, уязвимости и немого вопроса. – Здесь мастерская художника. Есть ещё две комнаты, спальня, кухня, санузел с душевой. И я хочу предложить тебе, Горыня, здесь поселиться.

Лев, если честно, потерял дар речи. Он что угодно представлял себе, пока они шли этими дворами, но то, что она ему предложила… Его мечту на блюдечке с голубой каёмочкой. Женщина, которую он знал каких-то два часа. «Что происходит?» – сказал он, обращаясь к Тайне. – Я польщён, конечно, таким предложением, но не посмею принять.

– А кто тебя будет спрашивать? – вдруг твёрдо ответила Тайна. – Знаешь, Лёвушка, такие мастерские и созданы для того, чтобы в них творили талантливые люди. А не скитались по хостелам. Здесь есть всё для жизни и работы. Это мастерская моего покойного мужа. Он покинул этот мир, свои работы и меня два года назад – нехорошая болезнь. А я всё это время тону в тоске по нему. И вот ты появился… будто ангел, посланный с небес. И я хочу помочь тебе, – голос её смягчился. – Просто помочь. Ничего не требую взамен. Разве что беседы по душам – не в кафе, а здесь, за чашкой кофе. Встанешь на ноги, съедешь, будет возможность – оплатишь содержание мастерской. А пока я готова протянуть эту руку помощи. Жизнь одна, Лёвушка, и обрывается она так быстро. Так что лови момент. А всё остальное… – она махнула рукой в сторону окна, в ночь, – это просто декорации.

Лев замер, всматриваясь в застывший мир красок и тишины. Воздух мастерской, густой и пряный, словно просачивался в самую глубь его существа, пробуждая нечто давно забытое, дремавшее на дне души. Он медленно прошёлся вдоль стены, кончиками пальцев касаясь шершавой кожи незаконченного холста; под ногами хрустела засохшая краска. Это была не просто крыша над головой. Это было возвращение к самому себе.

– Я не знаю, что сказать, – наконец выдохнул он, поворачиваясь к Тайне.

Она стояла у высокого окна, скрестив на груди руки, и ждала. Её лицо в полумраке было спокойным и строгим.

– Это слишком щедро. Слишком неожиданно. Я… я не могу принять такую жертву.

– Это не жертва, – тихо, но с неожиданной твёрдостью возразила она. – Это спасение. Сначала – для тебя. А потом, быть может, и для меня. Эти стены слишком долго молчали. Здесь должно слышаться дыхание живого художника, скрип мольберта, запах терпентина. Иначе всё это – просто склеп. Я не могу здесь оставаться, но и отдать первому встречному – не в силах. А ты… ты пришёл.

Он подошёл к гипсовой фигуре на подставке, невольно отмечая точность постановки руки, верность пропорций. Работа знающего мастера. В груди у Лева кольнул острый укол – смесь профессиональной ревности и глубочайшего уважения. Здесь жила душа другого художника. Сможет ли он, Лев, занять это место? Не осквернит ли память своим присутствием?

– Он был бы не против, – словно подслушав его мысли, сказала Тайна.

Она подошла ближе, и теперь он разглядел влажный блеск в её глазах.

– Он верил, что искусство – это река. Один уходит, другой приходит, чтобы продолжить. Он оставил не законченные работы, а пространство для них. Пространство, которое теперь просит жизни. Останься, Лев. Хотя бы на время. Позволь судьбе сделать тебе этот подарок. Позволь и мне сделать его.

Лев закрыл глаза. Внутри бушевала борьба – между гордостью и здравым смыслом, между осторожностью и тем ликующим, жадным чувством, что уже пело в крови при виде северного света, льющегося из высоких окон. Он вспомнил свою каморку в хостеле, вечный шум за тонкой стенкой, невозможность собрать мысли. А здесь – благоговейная, звенящая тишина. Здесь можно работать.

Он открыл глаза и встретил её взгляд. В нём не было ни жалости, ни расчёта – лишь тихая, непоколебимая решимость.

– Хорошо, – тихо сказал он. – Я останусь. Попробую. Но только на твоих условиях. И с одним моим: я буду платить тебе, как только смогу. Хоть символически. Иначе я не смогу здесь творить. Договорились?

Тайна медленно, будто с огромным облегчением, кивнула. И впервые за этот вечер по-настоящему улыбнулась. Улыбка была лёгкой, почти девичьей, и на мгновение стёрла с её лица печать одиночества и печали.

– Договорились, Горыня, – прошептала она. – Добро пожаловать домой.

В меду кофейном тонет шум трамвая, Где март застыл у вечного порога. Она молчит, страницы дней листая, В нём узнавая росчерк полубога. Он – кисть и пламя, мощь живых традиций, В его руках смиряется металл и краски. А в ней – покой застенчивой столицы, Которую он вечно рисовал, писал. Пусть между ними – пропасть лет и истин, Но этот холод сблизил берега. Мир за окном бесцветен и неистов, В грязи дорожной топятся снега. Но как из-под асфальтовых завалов Крокус кричит о праве на рассвет, Так в этом зале, тесном и усталом, Рождается затерянный дуэт. Она в его зрачках читает верность, Он в ней находит дивный идеал. Распалась предсказуемая мерность, И шёпот чувств рассудок оборвал. Её изящность – кружево над бездной, Его надёжность – крепости гранит. Союз случайный, хрупкий и железный, Сырой апрель разлукой не казнит. Пусть город спит под саваном туманным, И гиацинт качает головой, — Они пьяны предчувствием желанным, Связав узлом свой жребий роковой. В кофейном паре, в серой мгле столичной, Где лёд сдаётся натиску травы, Сплелись века в симфонии личной, И выше нет небес, чем две главы.

Холодный март разбавлен тишиной, за стёклами – весна в борьбе с зимой

Прошёл месяц. Весна вступала в свои права, наполняя воздух мягким, живительным теплом. Лев перевёз два рюкзака, набитые вещами и особыми инструментами художника. А Тайна за эти дни преобразилась до неузнаваемости: теперь в лёгком спортивном костюме и удобных кроссовках она вместе со Львом азартно бралась за генеральную уборку – выметала прошлое из мастерской, оттирала годы с плиты на кухне, открывала окна в жилых комнатах, впуская свет.

Внешнее преображение было лишь отражением внутреннего. Гнетущая тоска отступила, уступая место приятной усталости и странному, забытому покою. И глаза её заблестели – не от слёз, а от ощущения новой жизни и собственной, простой и такой нужной, полезности.

Два года художественная мастерская стояла в безмолвии, будто затаив дыхание. На своём любимом диване, в окружении родных полотен, ушёл в мир иной прежний хозяин этого царства творчества – туда, где все мы когда-нибудь окажемся. Он умер на руках у своей прекрасной, молодой жены. Она была моложе его на двадцать четыре года. Прожили вместе счастливых двенадцать лет. Как любила говорить Тайна перед его уходом: «Мы прошли с тобой, мой родной, все гороскопы, полный круг».

Он угас быстро – сгорел за три месяца. Она была с ним до конца, его любимая Тайна. Он боготворил свою жену, свою женщину, свою Музу. Множество картин написал с неё. И эти последние двенадцать лет стали самыми светлыми и полными днями в его жизни.

Его всегда поражал один факт: сколько в ней доброты и ласки, света и тепла. Но она могла быть и серьёзной – нет, не истеричной. Один её взгляд, одно дыхание иначе – и он всё понимал без слов. Что она, его Тайна Мироновна, недовольна.

Познакомились на выставке его работ. Она – молодая девушка, двадцати шести лет, хорошенькая, аж сердце давит от её природной красоты. Венера? Нет, она была прекраснее. Его Тайна. Алексей Васильевич, её Алёша, часто говорил ей: «Родная, прости, что украл у тебя молодость. Тебе бы с молодежью, а ты – со мной, со стариком». «Ну, какой же ты старик!» – любила она повторять, помогая собирать его на мероприятия. Красивый, высокий, статный, холёный, талантливый, любимый… Она была абсолютно права в своих эпитетах. Он действительно не был обделён природной, аристократической красотой. Они были отличной парой и смотрелись здорово, хотя Алексей Васильевич немного ревновал жену. Он не то чтобы ревновал – он боялся её потерять. Она была ему необходима, как воздух.