Наталья Черных – Плследний из Мологи. Жизнеописание архимандрита Павла (Груздева) (страница 57)
Когда Павел Груздев вернулся из лагерей, невероятным известием стало для него открытие Лавры. Отец, Александр Иванович, говорит ему:
— Па́влушка! Вот вроде Лавру открыли. На́ деньжонок, съезди, побывай в Лавре-то!
«Я и поехал, — рассказывал о. Павел. — Приезжаю, смотрю — всенощная идет (год 55-й, может, 56-й). Вроде как и монахи ходят. Вышел один монах читать шестопсалмие. Ну, я думаю — робот! Всех монахов-то пересажали, извели. Я и подошел к нему потрогать, почувствую — железо или не железо. А тот говорит:
— Поаккуратнее. Не толкайтесь.
И дальше стал читать».
Монахом этим был о. Алексий (Казаков), один из первых насельников Лавры после ее открытия, потом его на приход перевели куда-то в Самару. В обители преподобного Сергия состоялось их знакомство с Павлом Груздевым, которое переросло в крепкую дружбу.
По годам они были примерно ровесники, люди, что называется, старой закалки, оба впоследствии стали архимандритами, но служили в глубинке, изредка встречаясь и переписываясь. Вот одно из таких писем о. Алексия (Казакова), написанное 1 марта 1986 года отцу Павлу в Верхне-Никульское:
Архимандрит Алексий (Казаков) умер раньше о. Павла, в 1988 году, похоронен где-то на своем приходе. Потому-то так часто повторял отец Павел: «Я — последний…», что не только пришлось ему поминать всех усопших друзей и близких своих, быть свидетелем целого века, но постепенно он действительно оставался почти единственным носителем старого православного духа — духа удивительного, теплого, совсем домашнего.
Одна из самых характерных особенностей отца Павла — где бы он ни был, всегда первым делом своим считал отдать долг памяти «прежде усопшим отцам и братиям нашим» — служил молебны и панихиды на могилах как прославленных, так и безвестных подвижников благочестия. Всегда был неутомимым паломником, молитвенником и исследователем одновременно.
Несколько дней живет он в монастыре, изучая его историю и святыни. Многое связывает Псково-Печерскую обитель с древним Великим Новгородом и с родной мологской землей. Отец Павел переписал от руки Акафист и службу преподобному Корнилию, Псково-Печерскому чудотворцу, замученному царем Иоанном Грозным в 1570-м году, когда после казни Великого Новгорода царь двинулся на Псков.
Должно быть, и Акафист Пресвятой Богородице ради чудотворной иконы Ея «Умиление» Псково-Печерской, и Акафист Преподобным Псково-Печерским первоначальникам и старцам, устроителям обители, также, как и многочисленные тропари, кондаки и молитвы Псково-Печерским чудотворцам, списаны отцом Павлом с церковных книг Псково-Печерского монастыря. Кое-где он прямо указывает на это: «Молитва со службы преподобной Вассе в Псково-Печерской обители».
Период оживления церковной жизни в России в военные и послевоенные годы был недолгим. В конце 50-х снова один за другим стали закрываться храмы. Это гонение на Церковь было более скрытым, чем в 20–30 годы, но духовный урон от этого не становился меньше. Вскоре после возвращения своего из Псково-Печерской обители отец Павел услышал нерадостную весть: Воскресенский храм села Борзово Рыбинского района подлежит закрытию…
Глава XI. «Уж ты ветка бедная, ты куда плывешь?»
Кажется, еще в раннем детстве началось странничество о. Павла — в годы первой мировой войны, когда его, как старшего, отправила мать по дворам куски собирать. Уже тогда, в четырехлетием возрасте, дорога привела его к храму — в Мологскую Афанасьевскую обитель. А потом — Новгород, Молога, Тутаев, уральские лагеря, Северный Казахстан… Словно невидимая мощная сила гонит его из одной разгромленной обители в другую, из родного отечества на чужбину, из храма — за колючую проволоку…
Каким-то чудом — всемогущим промыслом Божиим — успевает Павел Груздев принять священство от руки такого же на склоне лет рукоположенного церковнослужителя, архиерея Исайи, в короткий период «оттепели» церковной жизни. И вот, не прослужив и двух лет в Воскресенском храме села Борзово, вынужден оставить свой приход, оставить храм на медленное умирание.
Жалко было о. Павлу расставаться с прихожанами, которые успели полюбить его — многие из них приезжали потом к о. Павлу на службу в Верхне-Никульское; жалко было оставлять без присмотра прекрасные старинные иконы, обреченные на неизвестность — сколько было случаев святотатства по закрытым храмам! Как-то раз признался даже о. Павел: хотел увезти с собой древнюю икону Богородицы, а вместо нее вставить в киот копию, написанную братом Алексеем, талантливым художником. Но не поддался на это искушение:
«Не буду первым храм зорить» (то есть разорять). Оставил всё как есть на волю Божию. А что поделаешь?
Неизвестно когда, в какие именно годы, пришла к о. Павлу и стала его любимой песня «Ветка» — может быть, он знал эту песню еще от отца с матерью, от бабки Марии Фоминичны? Или от певчих инокинь Мологского Афанасьевского монастыря? Или пели ее заключенные на пересыльных этапах, в вагонах без окон?
«15–28 февраля 1960 года служил последний раз Литургию в селе Борзово, — сделана запись в батюшкиных тетрадях. — 7–20 марта 1960 г. начал службу в Свято-Троицком храме села Верхне-Никульское».
Словно ветку к родимому деревцу, прибило пятидесятилетнего странника к родным мологским берегам: село Верхне-Никульское и его окрестности испокон веку считались мологской землей. Лишь после затопления Мологи эти края вошли в состав Некоузского и Брейтовского районов. Но как невозможно оторванной ветке срастись со своим деревцем, так невозможно китежанину вернуться в родимый Китеж-град, оттого-то отец Павел живет словно в двух измерениях, старом и новом — даже даты всегда записывает по старому и новому стилю.
Отцу Павлу было предложено на выбор три прихода в Некоузском районе: Воскресенское, Верхне-Никульское и райцентр Некоуз. Некоуз ему не понравился. В Воскресенском он сам старосте не приглянулся — маленький, плюгавенький…
— Нам такого не надо, — сказала старостиха. — Нам попа надо представительного, видного, «ражо́го» (то есть красивого).
А в Верхне-Никульское приехал, там староста еще с войны была, Катерина Алексеевна Лебедева, открыла ему храм, и отец Павел перед иконой «Достойно есть» — она стояла в летней церкви — отслужил молебен.
— Так пел, так пел, — вспоминают прихожане, — что староста сказала: «Приезжайте, мы вас возьмем».
В те годы старосты заправляли в церкви практически всем, а священник вроде как был у них «по найму». От старосты во многом зависела регистрация священника на приход в Совете у уполномоченного по делам религии. В Верхне-Никульском этот вопрос благополучно решился, и 7 марта 1960 года управляющий Ярославской епархией епископ Исайя издает Указ:
«Моим определением от 7-го марта 1960 года настоятель Воскресенской церкви села Борзова Рыбинского района священник Груздев Павел Александрович переводится, согласно прошению, настоятелем Троицкой церкви села Верхне-Никульского Некоузского района Ярославской Епархии.
Настоящий Указ вступает в силу после регистрации у Уполномоченного Совета по делам РПЦ по Ярославской области и обязательной явки к Благочинному».
Старинное село Верхне-Никульское до сих пор принадлежит к одному из тех заповедных уголков русской глубинки, которые принято считать «медвежьей глухоманью», но именно эту глухомань выбирали в качестве родовых гнезд богатые русские аристократы, изысканные ценители красоты — а место и впрямь удивительное.
На высоком левом берегу реки Ильдь располагалась когда-то княжеская усадьба — владельцами села Верхне-Никульского и окрестных земель были с XVI века князья Солнцевы. В живописном княжеском парке стоял белокаменный дом классической архитектуры с колоннами и бельведером. Левый берег был «княжьим», а на правом берегу жили крепостные крестьяне. В конце XVIII века последний представитель знатного рода Иван Егорович Солнцев разорился и пропал без вести. Таинственное исчезновение князя вызвало разные слухи и толки среди крестьян, которые уважали своего барина за богатырскую стать и силу.