Наталья Черных – Плследний из Мологи. Жизнеописание архимандрита Павла (Груздева) (страница 100)
— Надо же человеку чем-то на хлеб зарабатывать!
И вот он чуть ли не 40 минут терпел все эти датчики, как тот над ним издевался…»
И такая необыкновенная любовь была у батюшки, что иногда он поступал вопреки всем правилам. Разрешал даже — лежал как-то в Борковской больнице, и сосед его, молодой парень, по ночам тайком встречался со своей девчонкой, — так батюшка его ночью в окошко выпустит, а утром опять окно открывает, чтобы тот в палату залез. Казалось бы, нарушитель, а вот такая любовь.
А уж если с кем какое несчастье, батюшка утешит и поддержит как никто другой. «В 91-м году мы с племянницей приехали 14 февраля к батюшке, — вспоминает духовная дочь из Москвы. — Батюшка тогда еще причащал. И вот подходим к причастию, и вдруг он мне говорит таким голосом, ну таким родным:
— Наташа, Божья Матерь с тобой!
На душе у меня ликование, слезы лились прямо рекой, не пойму, в чем дело. Домой приехала, рассказываю всем, и все так радуются за меня, всем тоже хочется, чтобы батюшка им такие слова сказал. А что же на самом деле произошло? 27-го февраля у меня умер брат, 60 лет ему было, народный художник СССР, Кирюхин Олег Сергеевич. Он пришел с работы и вот за восемь часов всего и умер. Родной брат. И когда состоялись похороны — я бы раньше даже представить такого не могла, а здесь мы с мамой всё восприняли спокойно. Это уже батюшка знал, что произойдет.
Так же и через год приехали мы с племянницей, остановились у Насти. После службы в храме пошли на кладбище к Енюшке и монахине Манефе. Пришли на могилку, а бежит Настя:
— Что ж ты, Наташа, ходишь, тебя там батюшка ждет!
— О! Сам батюшка ждет!
Приходим к Насте, а у нее такая большая икона висела «Всех скорбящих Радость с грошиками». И вот стол собранный, сидит батюшка, а по бокам — отец Григорий и Анатолий. И батюшка очень долго с нами сидел. Прошло две недели — у меня сестра умерла. А нас у мамы только трое было. Но, укрепленные батюшкиными молитвами, мы спокойно всё пережили».
«И знал батюшка все наши трудности и сложности, все мысли. Не могу забыть тот случай, когда дорогой к батюшке я всё думала: «Как же говорят, что католики…» — помните, тогда еще на Украине только начинались все эти проблемы. И вот только заходим в сторожку. А батюшка говорит: «О, приехали! Девки, не ходите к католикам!»
И так вот мимоходом батюшка одному ответит, другому, еще и на будущее скажет.
— Катерина, а ты никак двойню несешь?
— Ой, ты наговоришь, батюшка!
Поехала в Ярославль и точно — двойня.
Шуру Куликову всё по имени-отчеству звал. Она думает про себя:
— Чего он меня величает? Звал бы просто — Куличиха.
На другой день выходит из дома, а батюшка ей:
— Куличиха, привет!
Алтарница из соседней епархии Елизавета Алексеевна приехала на «Достойную». Подходит исповедоваться, а батюшка громко ей так на всю церковь:
— Лизавете скажут — испеки пироги! А она в ответ — не буду!
Лизавета заулыбалась, батюшка ее накрыл епитрахилью и разрешил.
«Через неделю у нас престольный праздник, — вспоминает священник, у которого служила Елизавета Алексеевна. — Воскресенье, ей надо печь просвиры. А они с псаломщицей повздорили, и Лизавета демонстративно отказалась печь просвиры. Я прихожу:
— Лизавета!
Ни в какую!
— Вспомни, что тебе отец Павел сказал: «Лизавету будут просить испечь пироги, она скажет — не буду».
Она так задумалась и ночью все-таки испекла».
Нет, невозможно представить село Верхне-Никульское без отца Павла — без его богослужений, его молитв, остроумных его словечек и розыгрышей, без старинной монастырской обстановки в его доме…
«Очень мне хотелось узнать, как он дома молится, — рассказывает священник из Пошехонского района. — Мы с матушкой вечером долго сидели, он говорит нам: «Ну ладно, вы тут помолитесь…» А сам раз — за шторку. У него кровать у печки, там занавески висели. Мы постелились на полу, на диване…
Я слышу, он сидел, сидел, потом начал петь: «Господи, воззвах к Тебе, услыши мя, услыши мя, Господи…»
Долго-долго пел, я так под его пение и уснул. Утром просыпаюсь в пять часов. Дверь открыта настежь. А на улице — осень была, иней такой, холодище! Отец Павел идет босиком, в своих шароварах, с кладбища, иконки в руках держит — к бабке Еньке на могилку ходил, утренние читал. Я на минуту выйти не мог, замерз, а он босиком утренние читал».
Очень любил батюшка слушать дома детские сказки — был у него проигрыватель, пластинок много. Телевизор не смотрел, хотя на 20-летие служения сотрудники Борковского института подарили ему телевизор — маленький, черно-белый, это был конец семидесятых…
«Он и тогда-то телевизор не включал, — вспоминает его духовный сын, — а сейчас бы увидел, плюнул в телевизор и выбросил. И сказал бы: «Мне этот ящик больше никогда не приносите». Новости — да, слушал радио день и ночь, помнишь, был приемник «Океан?»
В церковной сторожке о. Павла несколько лет хранились две таинственные вещи — схима и гроб. Схимническое облачение было аккуратно убрано в чемодан, который лежал под кроватью.
«Да, ему схиму привозили уже, — рассказывают соседи, — знаете, такой наряд для монаха, который совсем отрекся от мира, дал обет полностью посвятить себя Богу. И у о. Павла была такая схима, треугольная, с капюшоном — лет 78 ему тогда было. Толга в то время восстанавливалась, из Толги ему и привезли, кажется, эту схиму. Батюшка всё говорил:
— Вот, схиму хотят на меня одеть.
Но ему-то это не надо было.
— Хотят, — повторял он. — Но на что мне это всё? Богу я и так служу.
Конечно, отец Павел всю жизнь с людьми прожил. И уйти в монастырь, отказаться от всех этих забот о других людях, от того, что тащил всегда этот груз, помогал, кому мог…»
Батюшка так и не принял схиму. Остался до последних дней с людьми — и церковными, и мирскими — с земными житейскими людьми. Приезжает к нему духовный сын из Ярославля на мотоцикле: «Я как рокер прикатил — отец Павел сел сзади меня, говорит:
— Поедем к Овчинникову, у него там какой-то праздник.
От сторожки церковной до Овчинниковых метров 30–35. Дом деревянный, у них там две длинные лавки, стол, человек пятьдесят мужиков сидят, женщины хлопочут, то-се… И мы с отцом Павлом вгоняем мотоцикл во двор с грохотом, я глушу, шлём снимаю, входим в дом. Я позади батюшки, как его телохранитель. Входим, и он объявляет присутствующим:
— Вот приехал на мотоцикле к вам. А это из Ярославля Володька.
Местные смотрят — какой мотоцикл! какой Ярославль! — но точно, видят мотоцикл. Отец Павел любил пошутить — вот мы с Володькой из Ярославля приехали! Тут метров тридцать, а все были поражены — надо же, отец Павел на мотоцикле! Ну, наливай! Дальше не помню. Помню, что мотоцикл остался у Овчинниковых, а мы с отцом Павлом пошли обратно обнявшись,
Принять схиму — тут уж не до шуток. Схимническое облачение — знак высокой духовности, а батюшка избегал всего внешнего. Наоборот, всячески чудачил и хулиганствовал. Так что на мотоцикле влететь к Овчинниковым — это да, это в духе о. Павла. Он даже гроб себе заказал — веселый такой гроб получился, «как игрушечка». В этом гробу потом банки с вареньем перевозили, когда батюшка переезжал в Тутаев.
Гроб и смертное облачение батюшка приготовил для себя еще в Верхне-Никульском — позаботился, чтобы в случае необходимости не обременять близких хлопотами.
«Смертное свое облачение отец Павел заказал в 1980-м году, — вспоминает его духовная дочь. — У монахов погребальное одеяние особенное: наличник — лицо покрывать, поручи, епитрахиль… Сделала ему в первый раз наличник маленький — не угодила.
— Это, — говорит, — только нос покрыть.
Пришлось переделывать».
А гроб изготовил для батюшки один хороший мастер — там же, в Верхне-Никульском. Делал не торопясь, от души — «не полгода, что ли» — и гроб получился на заглядение, из древесины самого высокого качества, украшенный со вкусом резьбой, — богатый, уютный гроб — «лежи не хочу». И все понимали, что батюшка не просто уезжает из Верхне-Никульского — он уезжает умирать.
— Вот так и живу, так и юродствую, — говорил отец Павел духовным чадам незадолго до отъезда. — А уж теперь и конец приближается. Надёжа есть: Толя могилу выкопает, отец Евстафий крест поставит. Одеть всё есть во что…
«Пора искать гавань, — рассказывает батюшкин духовный сын. — А для нас, которые ездили к о. Павлу десятилетиями, это было удивительно, что он собирается уехать. Никто не верил. Он мне говорит:
— Володя, вот есть предложение в Толгу поехать. Есть предложение в Ростов в Спасо-Яковлевский монастырь. Есть предложение о. Николая в Тутаев, к брату Сашке.
— Батюшка, наверно, лучше в Тутаев! На левой стороне — родительский дом, все, кто жил в Мологе. Всяко тебя люди не оставят».
Тутаев всегда был для батюшки родным городом — с тех далеких лет, когда вместе с отцом Александром Ивановичем причалили они на плотах с домашним скарбом к левому берегу, вместе с другими мологжанами-переселенцами обустроились на окраинной улице Крупской. Отсюда уводили его в тюрьму, в родной дом он вернулся из лагерей, здесь похоронил на Леонтьевском кладбище отца и мать. Где же еще «искать гавань?» Настоятель Воскресенского собора о. Николай предложил о. Павлу две комнаты в церковной сторожке, и батюшка согласился.
Решение о переезде было подтверждено епархией: