Наталья Бутырская – Сага о Кае Лютом (страница 25)

Ходили, конечно, слухи, будто ярл Гейр получил двадцатую руну и боги забрали его к себе, чтобы оделить новыми дарами, дабы спасти Северные острова, но в такое поверят лишь дети да глупые бабы.

К этому времени похлебка ярлов доспела, и Лавр уже принес большую миску, где в жирном отваре исходили паром куски свиного сердца, печени и легких. Хирдманы вовсю уплетали варево, заедая свежим хлебом и запивая пивом.

Я сидел на склоне холма, выше остальных и подальше от костров, потому видел сразу весь хирд, видел море, лениво накатывающее волны на каменистый берег, видел розовое закатное небо и кривые сосны. Кричали чайки, внизу смеялись ульверы, разговаривая меж собой на смеси языков, чуть поодаль живич играючи рубил дрова. Пристань осталась в стороне, но отсюда я мог различить торчащую мачту «Сокола» и знал, что сразу за ним стоит наша «Лебедушка», так ладью ласково называли в хирде.

Чуть наклонив миску, я отпил похлебку прямо так, через край. И вдруг ощутил, что я дома. Сколько дней мы прошли вместе, сколько рек! А сколько таких ночевок у нас было? Даже с теми живичами, что вошли в хирд последними. Не счесть! Хотя… С того дня, как мы покинули Гульборг, минуло почти три месяца.

Пусть я до сих пор не знал имен всех хирдманов в отличие от Простодушного, пусть не знал, как Дометий, всех их даров, но их огоньки горели во мне! Я слышал их и чувствовал. Возможно, это последний день, когда мы можем так спокойно посидеть. На Северных островах всё будет иначе. Но прямо сейчас я был счастлив!

И даже бубнеж Хальфсена о тварях, битвах, погибших хирдах и опустевших деревнях не особо мешал.

— Кай!

Я вздрогнул, едва не расплескав драгоценную похлебку.

— Кай, с тобой хочет поговорить живич, попросил меня помочь с пересказом, — негромко проговорил Милий, стоя за моим плечом.

— Какой живич?

— Из холмградских, что под Агнием.

— Ну, пусть подойдет, поговорим, — нахмурился я.

Странно, что живич не пошел к своему старшему, к Агнию, а обратился напрямую ко мне.

— Я так ему и сказал: ступай, мол, к хёвдингу, но он отказался. Хочет при всех. То ли боится, то ли говорит не только за себя.

Я отыскал взглядом Агния. Тот горячо спорил о чем-то с живичем Хундра, словно и не знал, что затеял его младший.

— Не пойму что-то, — процедил я сквозь зубы. — Подойти не подходит, говорить хочет при всех, но при том не стесняется послать тебя с вопросом вместо того, чтоб сказать напрямик.

Хальфсен, что прислушивался к нашему разговору, рассмеялся:

— Да он тебя боится. Вдруг ты решишь убить его или там пальцы отрубить? Он же не видел, с чего ты на Хундра взъелся.

Словом, я согласился, Милий махнул кому-то рукой, один из хирдманов поднялся на ноги и заговорил. Мне не понравилось, что все, кто понимал живичский, сразу посмотрели в мою сторону.

— Все волки сегодня ходили в поселок и встретились с купцами, — пересказывал Милий его слова. — Там все говорят о большой беде, что настигла Северные острова, о несметных полчищах тварей, что ходят как по воде, так и по суше. Вот Суморо́к и спрашивает, правду ли бают люди? И не о том ли тебе поведал тот купец, что встретился нам раньше?

Что ж, справедливый вопрос. В последнее время я держался наособицу и редко говорил с простыми хирдманами, всё больше с теми, к кому привык. Хотя я все же подметил удивление на лице Агния.

— Правду. Бездна, или как зовут ее живичи — Ватыркай, пришла на наши земли и разослала во все концы свое племя.

Хальфсен тут же подхватил мои слова и громко пересказал их на живичском.

— Большую ли плату положит северный князь за нашу помощь? Хватит ли ему золота и серебра, чтоб нанять наш хирд?

«Плату»? Какую, в Бездну, «плату»? Там же мой дом, моя семья! Уверен, что Рагнвальд не оставит меня без награды, но я же не иду к нему наниматься! Я возвращаюсь к себе!

И тут я понял, к чему ведет речь этот живич. Как поняли и старые ульверы, и Агний с Дометием и Хундром. Простодушный, прихватив миску с кружкой, неспешно пересел так, чтоб оказаться между мной и хирдом. Кого, любопытно, он хотел защитить? Меня или хирдманов?

Живич, не дождавшись ответа, продолжил:

— Надо ли нам идти туда? В наших княжествах враги полегче. Мы уже били коняков, и плату за то нам дали немалую. Не лучше ли воротиться в Смоленец или какое другое княжество? Там хирд станет и богаче, и сильнее. Даже если не златом-серебром, так князья поделятся землями, деревеньками и скотом. Будем жить ничуть не хуже вингсвейтаров.

Те хирдманы, что пришли после Годрланда, одобрительно загудели. Живичи из псов и львят, уже обученные мной, молчали, но даже так я чувствовал, что они поддерживают этого Суморока. Чувствовал безо всякой стаи.

Я забыл, что стая — это не стадо, послушно следующее за пастухом. Мы сражаемся вместе, но мы не единое целое. Во всех хирдманах течет разная кровь, так почему фагры, сарапы и живичи должны биться за Северные острова? Они там даже и не были никогда.

А может, этот живич затеял разговор еще и потому, что с отплытия из Раудборга я ни разу не призывал стаю? Трудюр на своем примере показал, как дар может взять верх.

— Кай, — вдруг заговорил Простодушный, — что-то я не пойму, кто там стоит. Купец или воин?

— Разве не для того собирают хирд? — упорствовал Суморок. — Чтобы найти того, кому нужны воины, а потом убивать его врагов за серебро? Или тварей, если те мешают ему? Кто захочет биться просто так? Даже княжеские дружинники сражаются за кров, корм и серебро.

Жаждал ли я богатств, когда уходил из Сторбаша с Альриком? Да. Но я тогда думал не о сундуках, набитых серебром, не о десятках рабов и не о шелковых рубахах. Я хотел вернуться домой хельтом или даже сторхельтом на большом корабле, хотел покрасоваться перед соседями, одарить своих родителей так, чтобы они больше ни в чем не знали нужды. Хотел доказать каждому, кто когда-то смотрел на меня свысока, что я лучше их всех!

Сражаться за новую руну! Сражаться ради мести! Сражаться ради братьев! А если за это еще и серебро дадут, так вообще здорово!

Впрочем, я был всего лишь мальчишкой, а этот живич прожил больше трех десятков зим. Он уже не ищет славы и не мечтает стать сильнее. Тогда зачем он мне?

— Скажи, Суморок, получил ли ты сегодня полмарки серебра?

— Да, — неуверенно кивнул живич.

— Хорошо! Ты пришел в хирд по доброй воле и не клялся в верности, потому не стану держать тебя силой. Иди!

— Идти? Куда идти?

— Куда хочешь. Ты вольный человек. Хочешь — иди направо, хочешь — налево. Больше ты не мой хирдман, а я не твой хёвдинг. Если кто еще хочет уйти, пусть тоже уходит!

Я обвел взглядом хирдманов. Ни львята, ни даже псы что-то не торопились подняться.

— Но я не хочу уходить! — воскликнул Суморок. — Всего лишь хотел…

— Хотел указать своему хёвдингу, куда вести хирд? — снова подал голос Херлиф. — С каких пор хускарлы указывают хельтам? И одной зимы не пробыл в хирде, а уже возомнил себя самым умным?

Простодушный отложил миску, подошел к живичу:

— Думаешь, никто не понял, что ты затеял? — почти ласково сказал Херлиф. — Знал же, что хёвдинг тебя не послушает. Потому и удумал говорить с ним прилюдно, чтобы другие хирдманы тоже сказали свое слово, — и взревел: — Ты что, песий сын, решил, что тут Раудборг? У нас вече нет!

Жаль, что Хальфсен не сумел повторить слова Простодушного так же, а просто пересказал.

— Я… я поступил глупо, — выдавил живич. — Разреши остаться в хирде!

— Нет, — спокойно ответил я. — Пошел вон!

— Тогда… тогда я требую свою долю. От всей добычи, что хирд получил в Альфарики.

Агний сидел, не подымая головы, поди, раздумывал, какой палец на руке у него лишний. Простодушный оглянулся на меня, как бы спрашивая: сразу прибить наглеца или чуток погодить.

— Какую твою долю? — спросил я. — Тебе уже всё отдали.

— Смоленец! Все знают, что княгиня дала четыре марки золотом за коняков.

— А ты их бил? Или всю битву просидел за стенами города!

Живич скрипнул зубами, уже понимая, что не получит ничего.

— Тогда Велигород! Хирд там взял много серебра!

— Это была вира! Вира за украденный товар, вира за убитых нордов. И самая большая вира — за смерть Альрика.

— Но я сражался! Дважды! На площади и потом ночью, у ворот!

— И скольких ты убил? Где твои руны? Но даже если и так, сколько стоит год службы хускарла? Агний, ты лучше знаешь, какова плата в Альфарики.

Встревоженный живич вскочил на ноги, даже не дослушав пересказа Хальфсена, едва распознал свое имя.

— От трети до половины марки серебра.

— Слыхал, что говорит твой старший? За год — половину марки. Всего за два боя ты получил годовую плату. Так чего ты еще хочешь?

Хвала Скириру, Суморок не стал задавать глупых вопросов, вроде «куда мне идти?», «как добраться до дома, ведь мы на острове?», а быстро собрал свой скарб в мешок и пошел к поселку. Может, попросится под руку Стюрбьёрна? Хотя тот вряд ли его возьмет. Ну да ничего — пойдет на службу к какому-нибудь купцу.

— Передай на корабли, чтоб его не пускали на борт, — тихо сказал я Милию.

Тот кивнул и отошел от меня.