Наталья Бутырская – Сага о Кае Эрлингссоне (страница 57)
Долго длилась битва, расплёскивалось пламя по щиту, разило копьё многочисленные сердца, громы и молнии вспахивали и обжигали землю. Лишь спустя три дня израненный Фомрир победил. И, умирая, сказал змей Фомриру, что отомстит ему теперь старший брат Тоург, как только от спячки проснётся.
Замолчал чтец и с прежним суровым видом на место сел. Ярл Сигарр передал ему кольцо со своей руки со словами:
— Изрядно позабавил ты меня своей историей. И ведь я слышал ее не раз, но сейчас оторваться не мог.
Хвит сразу же насупился, набычился. Он всегда злился, если при нем хвалили чьи-то таланты, связанные со сказами или песнями.
Потом встал тихий бледненький юноша из сигурдовых воинов и спутанно пересказал историю про Тоурга и его гибель, только он говорил так тихо, что никто его так и не расслышал. Пьяный карл, который хвастался своим змеем, подхватил на руки девку, что насмехалась над ним, и поволок в комнатушки на другом конце дома. Но уже через несколько минут она вернулась за стол, выпила залпом пиво и громко сказала:
— Ужонок, да и тот норовит в спячку лечь!
Веселье набирало обороты, но мне становилось только хуже. От криков, треска, песен и громкого смеха разболелась голова, словно кто-то изнутри пытался проломить мне череп. Тулле внезапно завалился набок, видимо, тоже не выдержал. Я подхватил его под руку, подошел Альрик и взялся с другой стороны. Мы вместе оттащили Тулле в самый дальний угол дома, уложили на лавку и оставили на попечении местной знахарки. Я тоже отыскал уголок и улегся спать, обмотав уши одеялом.
Глава 13
Я сидел на привычном месте у борта и не мог отвести взгляда от широкой спины попутчика. Тулле впереди, Рыбак — возле мачты, чтобы ничего случайно не поймал, Косой слева, Арне Кормчий держал правило. И сакравор ярла Сигарра — возле Альрика.
Когда он начнет меняться? Как быстро проявит себя праматерь тварей в его крови? Как он изменится? Превратится ли в чудовище о трех лапах и одном крыле, как рассказывал рыжий чтец? Или обернется полумедведем-получеловеком, бьёрнманом, о котором ходит немало историй?
Если бы я мог выбирать, то стал бы ульфманом, человеком-волком, гулял бы по лесам и полям, резал бы свежую дичь да набирался бы сил. Создал бы свою стаю и захватил бы все земли.
Непонятно это. Почему после десятой руны нужно обязательно съесть сердце твари? Все знают, что в кишках сидит смелость, в голове — память, в языке — скальдический дар. А что хранится в сердце? Мать говорила, что в сердце есть то, что делает тебя тобой, но если съесть сердце коровы, то ведь мычать не начинаешь и на траву не бросаешься. Значит, если съесть сердце твари, то тварью не становишься, а вот если не сожрать его на десятой, пятнадцатой и двадцатой руне, то беды не миновать.
Сейчас сакравор дошел до десятой руны, но пока он не сделает положенное, хельтом считаться не может. Так, хускарл на последней ступени. Потому ярл Сигарр и отправил его с нами в Кривой Рог, мол, пусть найдет там да выкупит нужное сердце. А ведь сакравор еще и отказывался, говорил, что больше ни на кого руки не поднимет, не вырастет ни на одну руну, но ярл настоял, вручил ему сундучок с монетами и отправил восвояси. И откуда только у этого ярла столько денег? Поди, его отец в свое время изрядно наватажил.
Пока Хьйолькег благоволил нам и дышал через нужную ноздрю, «Волчара» весело бежал по серым водам и без помощи весел. Хирдманы развалились кто как и занимались своими делами. Хвит распустил белые волосы, прикрывая лицо от непривычно теплого солнца, и снова шевелил губами. Сочинял. Энок Ослепитель крепил перья к стрелам. Вепрь просто храпел. А вот Трюггве сидел один, понурившись. Обычно он горячо обсуждал с Йодуром-мечником последние бои и прикидывал, как можно было сделать лучше. А Эйрик бы начищал свою секиру, точил бы ее, выглаживал древко, убирал бы малейшие неровности. Мы шутили, что его секирой можно мясо нарубить и на лезвии зажарить, он же всегда притворно злился и говорил, что лучше он нас нарубит и зажарит, чем осквернит свое оружие.
Я вздохнул и глянул на секиру, лежащую рядом со мной. Его секиру. Альрик сам отдал мне ее взамен расколовшегося топорика, сказал, что Эйрик бы не возражал. На острие после ночного боя остались выщербины, я взял точило и провел по лезвию. Все сноульверы обернулись на меня со странными взглядами. Тулле прошептал:
— Я подумал, что это Эйрик…
Я отложил точило. Потом займусь секирой.
— А если на нас сейчас нападут, будет сакравор драться или нет? — спросил я Тулле. — Я бы на его месте не стал.
— С десятой руны не так просто сшагнуть, — ответил он. — Кто-то и десять лет сидит на ней, а кто-то — всю жизнь. Там таких, как мы, нужно не меньше сотни убить, а то и больше.
— У моего отца было сердце огненного червя.
— Хорошее сердце! Сильная тварь. Такое и для сторхельта сгодится.
— Но сейчас его уже нет. Как раз отдали воину на пятнадцатой руне. От него потом так силой пыхало, покруче, чем от конунговых наблюдателей.
— Так чего у тебя с той разноглазой-то вышло? — Тулле поменял тему. Не любил он разговоры о рунах, тварях и тому подобному.
— Да ничего. Ты ж больше к столу не выходил, потому не видел, как она липла к другому хирдману, тоже сильно младше нее.
— И ты ничего не сделал? — ухмыльнулся друг.
— Сделал. Обрадовался, что она наконец от меня отвязалась.
— Странная. То тебя из рук не выпускала, то к другому переметнулась.
— Да она же наполовину мужик. Орсу отринула, к Фомриру ушла, вот у нее все и перемешалось в голове. А нам же как надо: чтобы помоложе да все время разные.
— Не всем, — вздохнул Тулле. — Мне бы и одна сгодилась, только не любая.
Я нахмурился. Неужто он влюбился в кого-то из Сигурдовых девок? Они же все страшные и староватые, да и не заметил я, чтобы Тулле кому-то из них уделял внимание.
— В соседнем хуторе. Мэва[14]. Я как чаек вижу, всегда ее вспоминаю. Она похожа на них.
— Такая же наглая и крикливая? — попытался было я перебить туллевы откровения.
— Нет. Такая же чистая, белая и аккуратная. И ныряла не хуже любой чайки, даже с Черной скалы прыгала, а Черная скала — это такое место, где пока летишь в воду, успеваешь имена всех весенних и зимних богов проговорить. Я, когда в первый раз оттуда прыгнул, потом три дня ходить не мог — пятки горели. Мы ведь с Мэвой сговоренные были. Наши отцы хотели нас поженить, а потом я убил дядю, и все расстроилось. Оно и правильно. Вдруг бы я ее убил? Я же вообще не понимаю, что творю.
— Но ты с зимы ни разу не срывался. Самый скучный сноульвер!
Тулле отвернулся к морю.
— Знаю. У меня и раньше это нечасто случалось. Два-три раза за год.
И замолчал. Он всегда расстраивался, когда дом вспоминал. Вот бывают же такие люди! И ростом, и силой вышли, и с оружием управляются так, что любо-дорого смотреть, идеальные воины. Ан нет. Не лежит у них душа к ватажьему делу. Значит, не Фомрир их благословил. К Тулле явно Фольси благоволит, бог-пахарь. Хвит — Свальди хвалы возносит. Арне Кормчий — Нарлом одарен, сквозь воду скалы и рифы чует, знает, когда ветер сменится. Рыбак — Мириннов сын, тут и говорить нечего. Вепрь, видимо, от Корлеха милость получил, уж больно он рукастый, может и смастерить что-нибудь, и приготовить, и рану зашить. На все дела мастер. Альрик ест с рук Фомрира и Мамира сразу: хитрый, умный, говорливый. А я? Я точно Фомриров воин. Пусть я не лучший в мире воин, не бесстрашный и не всемогущий, но больше ни к чему душа у меня не лежит.
Эту песню будут петь часто, у многих она отзовется, многие теряли в сражениях своих друзей, неважно, мечников ли, сакраворов ли, лучников.
В Кривой Рог мы добрались спустя седьмицу. Город не изменился ни капли, столь же шумный и бестолковый даже после свадьбы сына местного ярла. Дагны, конечно, здесь уже и след простыл, но о нас местные жители не забыли. Они помнили и о том, как я зарезал на улице рабынина сына, и о троллях, и о том, как ранили нашего человека, и о Торкеле с его угрозами. Может быть, потому Альрика еще с пристани позвали на встречу к ярлу, вежливо, но без права отказаться. Он прихватил с собой Вепря и Тулле, а мы отправились к Ящерице.
Попетляв по разбитым улочкам, мы вышли к дому Орсовой женщины. Там, в небольшом дворике обнаженный по пояс мужчина рубил дрова. Я видел только его узкую тощую спину с сильно выпирающими позвонками, когда он наклонился подхватить полено, мне показалось, что косточки вот-вот порвут его кожу и вылезут наружу белыми точками.
— Эй, знахарка здесь? — спросил Хвит.
Парень, перехватив топор иначе, повернулся к нам лицом. Глубоко запавшие серые глаза, едва заметные под нависшими бровями, одна из которых сильно просела вниз, тонкий скомканный рот, скособоченный кончик носа словно пытался указать на самое приметное место на лице — изрытую красными точками и прорезями яму на левой щеке. Длинная некогда выбеленная челка падала набок, но не могла скрыть ни шрамов, ни кривого лица.
— Я… ящерица, — вмиг осипшим голосом прохрипел наш скальд. — Это ты?
Парень открыл рот как-то странно, губы разъехались не в стороны, как обычно, а только вверх и вниз, как рыба, вытащенная из воды.